Пламя и угли

Баки не понимал, просто не хотел понимать, почему все сложилось именно так. Он не раз думал об исходе финальной битвы, о ее последствиях и жизни, которая больше никогда не станет прежней. Он мог умереть сам или же принять чью-то гибель, потерпеть поражение или одержать кровавую победу. Джеймс был готов принять любой исход, но сейчас, стоя на берегу реки, возле портала, открывающего путь в квантовый мир, он понимал, как сильно ошибался. Прошло пять секунд, потом — десять, вскоре — пятнадцать, но Стив так и не вернулся. Портал, в котором он исчез, оставался закрытым, а все попытки Брюса привести его в действие не имели результата. Все думали, что конструкция дала сбой, что внутри системы произошла какая-то ошибка. Каждый из них был уверен в том, что Стив в скором времени вновь окажется дома. Но ничего не менялось. Баки знал, что происходит, но не хотел говорить об этом. Он надеялся, что ошибается, думает не о том и смотрит на вещи слишком критично, но в глубине души Джеймс понимал, что это конец. Стив ушел и не собирался возвращаться. Он остался в прошлом, там, где мог начать новую жизнь. Без опасностей. Без войн. Без Баки. Джеймс видел старика, а рядом с ним — звездно-полосатый щит, тот, что некогда принадлежал Капитану Америка. Он видел Стива и понимал, что мог принять любой исход, кроме такого. С осознанием приходила боль, гнетущая и безысходная, та, что разрывала душу на части, сжигала ее без остатка, превращая в черный пепел. От этой боли хотелось плакать. Рыдать, упав на колени и упершись руками в твердую землю, не останавливаясь до тех пор, пока не кончатся силы, пока лицо не начнет гореть от соленой влаги, а физическая боль не заглушит моральную. Но Баки не был способен плакать. За всю свою жизнь он пролил так много слез, что теперь не мог проронить ни единой. Каждый раз, стирая с лица соленые капли, он думал, что перенес все возможные муки, но жизнь вновь и вновь наносила ему удары. Долгое время Джеймс принимал их, чудом справляясь с болью, но теперь его силы иссякли, а в душе возникла гнетущая пустота. Он чувствовал себя мягкой игрушкой, которую обнимали, прежде чем бросить в пыльный чулан. Вот только Джеймс не был сшит из ткани, а в его груди билось настоящее, живое сердце. Оно раскалывалось на сотни фрагментов, изнывая от жгучей боли, от тех горьких мук, что снедали его изнутри. Баки думал о тех временах, когда он был Солдатом, когда Стив всеми силами добивался его возвращения, надеясь, что Джеймс вновь обретет контроль над своими мыслями. Он освободил Баки от оков, в которые его заключила «Гидра», а потом нарушил закон, чтобы спасти Барнса от неизбежного наказания. Стив подставился под удар в Сибири, защитив Джеймса от гневного натиска Старка, после чего они вместе отправились в Ваканду, где пробыли наедине несколько долгих суток. Баки помнил это прекрасное время, эти чудные дни, наполненные теплом и бесконечной лаской. Тогда Стив признался ему в любви и поклялся, что всегда будет рядом, что никогда не предаст. Он целовал Баки нежно и мягко, зарываясь пальцами в его спутанные волосы, притягивал Джеймса к себе, опаляя кожу горячим дыханием, доводя его до глухого беспамятства. Стив ласкал его шею и плечи, покрывал поцелуями каждый участок рельефного тела, оставляя на коже багровые метки, те, что Джеймс тщательно скрывал под одеждой. Он и сейчас помнил, с каким наслаждением притрагивался к этим ярким следам, вновь и вновь рассматривая в зеркале свои обнаженные плечи. Он помнил вкус чужих губ и жар, исходивший от их крепких тел, помнил, как Стив прижимал его к себе, лаская там, где никому не следовало, как потом вновь целовал, признаваясь Джеймсу в глубокой любви. Теперь Баки знал, что все это было ложью, что каждый след, оставленный на его теле, в действительности не имел никакого значения, а сотни лестных комплиментов не стоили ни единого гроша. Джеймс был частью его прошлого, осколком того времени, за которым Стив не мог угнаться. Его тяготила жизнь в современном мире, раздражали шум мегаполисов и внимание случайных зевак. Он чувствовал себя лишним в этой реальности, хотел оказаться в Бруклине, в том тихом, просторном районе, каким он знал его прежде. Но Стив не мог управлять временем. Он лишь хватался за его обрывки, за те куски прошлого, что еще оставались целы. Он цеплялся за Джеймса — того, кто служил напоминанием о его прежней жизни, но все это длилось лишь до тех пор, пока Стив не мог выбраться за грани настоящего времени. Он хотел вернуться в прошлое не потому, что был заложником своих воспоминаний, а потому, что лишь там мог найти свое хрупкое счастье, ту любовь, которой ему всегда не хватало. Ему нравился Джеймс, когда тот был мальчишкой, с ярким блеском в глазах и сердцем, охваченным жарким пламенем. Он скучал по его беспечной улыбке и взгляду, сиявшему ярче сотен бриллиантов, ведь когда-то Баки не знал, что такое жестокость, и лишь слышал о том, как ужасны бывают страдания. Джеймс почувствовал их на себе, когда был еще совсем молод, когда он оказался в плену, став игрушкой для тех, кто служил Иоганну Шмидту. «Гидра» сделала из него монстра, изменила настолько, что даже теперь, уничтожив свое альтер эго, Баки по-прежнему не был тем, кем он являлся раньше. Джеймс больше не испытывал интерес к своей скудной жизни. В его глазах давно утихло пламя, а на лице перестала мелькать та беззаботная улыбка, при виде которой сердце Стива начинало неистово биться. Его душа болела, как и шрамы от тех ран, что уже почти не зарастали, а видеть то, что происходило с Баки, оказывалось в сотни раз тяжелее, чем жить, совсем потеряв его. Быть может, он и впрямь заслуживал такой судьбы, напрасно винил Стива в том, что стоило сделать намного раньше. Ведь тот не желал причинить ему боль, поступал так не потому, что хотел ранить Баки, а потому, что знал, к чему могут привести их безнадежные отношения. Быть может, они оставались несчастны по вине самого Джеймса. Ведь тот не мог жить, смирившись со своей судьбой, и не знал, как избавиться от воспоминаний, тянувших его на самое дно отчаяния. Он постоянно думал о своих проблемах, но никогда не размышлял о том, что могут чувствовать другие. Возможно, он и впрямь был эгоистом, а потому не смел просить о любви того, кто уже и так потратил на него большую часть своей жизни. И даже если Джеймс ошибался, даже если не был тем, кем видел себя в глазах окружающих, он продолжал испытывать вину за то, что не мог поддержать Стива в те редкие моменты, когда ему требовалась помощь. Баки часто не было рядом, а в последний раз он, и вовсе, исчез на пять долгих лет, покинув мир, что разрушался на глазах у тех, кто сумел выжить. Он не хотел этого, как и миллиарды людей, ставших жертвами тотального геноцида, но все они канули в небытие, обратившись в пыль, разнесенную ветром по запустелому миру. В той реальности, куда он попал, время текло совсем иначе. Джеймс пробыл там всего пару секунд, но эти короткие мгновения были соизмеримы с годами, прожитыми в его вселенной. Что произошло за эти пять лет? Каким стал мир после случившейся катастрофы? Смогли ли те, кто уцелел, оправиться от нанесенного удара, а Стив — остаться тем, кем он был раньше? Ответ на последний вопрос казался Баки до ужаса предсказуемым. Стив изменился, как и их отношения, теперь, и вовсе, переставшие походить на близкую связь. Между ними разверзлась пропасть непонимания, подпитываемая вечными недомолвками и молчанием, теперь вызывавшим неловкое стеснение. Их чувства оказались лишены прежней душевности, а пламя любви, искрившееся в их сердцах, окончательно потухло. И если в сердце Баки по-прежнему вспыхивали его золотистые искры, то в душе Стива оно давно угасло, превратившись в тлеющие угли. Наверное, Джеймс был настоящим глупцом, раз думал, что их отношения совсем не изменятся после стольких лет непрерывной разлуки. Наверное, он мог считать себя еще большим идиотом, раз надеялся на то, что Стив продолжит любить его, несмотря на излишнюю замкнутость и множество других недостатков. Возможно, Джеймс, и впрямь, был далеко не совершенен, а, может, это Стив требовал от него слишком многого, не мог принять Баки таким, каким он являлся на самом деле. Как бы то ни было, теперь это не имело никакого значения. Джеймс лишь тратил свое время на поиски ответов, которые, в действительности, могли принести ему только глубокое разочарование. Баки думал о многом, но все его мысли растворялись в пелене неистовой боли, разрывавшей на части его беспокойное сердце. Ведь чем больше он размышлял, тем быстрее опускался на дно беспросветной бездны отчаяния, утопал в зыбком потоке воспоминаний, давно переставших согревать его мрачную душу. Он думал о Стиве: о его нежных прикосновениях и мягких объятиях, о том, каким жаром пылало его крепкое тело каждый раз, когда они оставались наедине, и как мерно вздымалась его грудь в те моменты, когда Баки уже едва мог дышать, опьяненный чужой близостью. Он вспоминал его теплую улыбку и взгляд, устремленный куда-то вперед в те редкие моменты, когда Стив начинал говорить об их прошлом. Тогда он прижимал Баки к себе, обнимая за плечи под мягким, воздушным пледом, и всю ночь рассказывал Джеймсу о том, что ему пришлось пережить за долгие годы разлуки. Их связывали сотни общих воспоминаний, каждое из которых теперь отдавалось болью в ноющем сердце Джеймса. Ведь все, что было дорого Баки, навеки осталось в прошлом, оказалось забыто всеми, за исключением его самого. Он жил ради Стива все эти годы: жил, чтобы чувствовать его заботу, тепло и любовь, не сравнимые ни с чем по своей силе. Но теперь он лишился всего, что имел в этом мире, вновь оказался один среди людей, которые были ему безразличны и которым был безразличен он сам. Пожалуй, сейчас он был готов добровольно сесть в кресло для обнуления, чтобы избавиться от моральной боли, заглушив ее физической, — той, что оставит после себя лишь звенящую пустоту и позволит начать жизнь с чистого листа. А, может, Баки стоило последовать примеру Стива: вернуться в свое прошлое, выбрав тот момент, который стал бы прекрасным началом его новой жизни. Он мог бы отправиться в тот день, когда Стив оказался найден живым в толще арктического льда, когда он очнулся ото сна в новом, непривычном для себя мире и повсюду искал того, кто был бы ему знаком. А, может, Баки стоило вернуться в то время, когда их чувства только начали зарождаться, когда между ними вспыхнула необъяснимая искра, та, что мгновенно разгорелась в бушующее пламя. Джеймс мог запросто вспомнить с десяток подобных моментов, но, чем больше он рылся в своей памяти, тем труднее ему становилось выбрать один из множества равных вариантов. Как ни крути, его жизнь состояла не только из горьких мгновений, и куда проще было бы избавиться от всех своих воспомининий, чем выбрать из них одно — самое светлое. Он мог бы сесть в это чертово кресло и вновь стать никем, лишившись последних крупиц своей искореженной памяти. Но, как бы сильно ему ни хотелось окунуться в пучину глухого забвения, Джеймс понимал, что не смог бы навеки расстаться с теми воспоминаниями, что были ему по-прежнему дороги. Он бы с радостью вырвал из своей жизни десятки грязных страниц, но не посмел бы тронуть и пальцем те редкие листы, что он сам окаймил золотом. Джеймс знал, что все его раны когда-нибудь перестанут кровоточить, что вскоре они затянутся, превратившись в темные, уродливые шрамы. Он знал, что со временем боль утихнет, а сердце перестанет мучительно сжиматься, ведь так было уже много раз, и этот случай ничем не отличался от предыдущих. Он мог смириться с болью, разрывавшей на части его сердце, или навсегда потерять свою индивидуальность, фактически изничтожив себя самого. Он мог сдаться, сломившись под натиском испытаний, или медленно идти вперед, принимая любые удары судьбы и справляясь со всеми невзгодами. Несомненно, второй путь был куда труднее первого, но Баки знал, что, выбрав его, он обрел бы шанс провести свою новую жизнь так, как ему не было дозволено раньше: не растрачивая время впустую, не пытаясь навредить тому, кого он всегда любил, и не скрываясь полжизни за этой чертовой маской. Он стоял на берегу реки, возле портала, открывавшего путь в квантовый мир, и думал лишь об одном: о том, что еще было не время сдаваться.