не лучший друг

Вот что происходит, когда он произносит это в первый раз. Где-то в Месопотамии, когда с создания мира прошло уже довольно много дней и на земле было уже гораздо больше людей, ангел кладет руку на плечо демона и говорит: — Змей? Демон вздрагивает, едва не роняя из рук кувшины. Часть воды выплескивается на потресканную землю. — Прости, прости! — говорит ангел, заламывая руки. — Я не хотел тебя напугать. — Всссс… — Змей с щелчком закрывает рот. Он прокашливается и начинает снова, четко выговаривая слова: — Все нормально. Проблема в том, что он до сих пор не привык к человеческому рту. У людей, в отличии от змей и демонов, есть коренные зубы, губы и большой неуклюжий язык, который можно по неосторожности прикусить. Змей уже довольно хорошо формирует мысли в слова, но все никак не может избавиться от шипения. Чтобы его побороть, нужно сосредоточиться и очень постараться. — А что же ты здесь делаешь? — заинтересованно спрашивает Азирафаэль и наклоняет голову набок. Змей почти умиляется, но тут же вспоминает, что вообще-то Азирафаэль — Враг. Ему нельзя умиляться. Его надо ненавидеть в любое время дня и ночи. — Да ты и сам знаешь… — протягивает он. — Искушаю, клевещу. Как обычно. — Как же ты искушаешь этими кувшинами воды? — спрашивает Азирафаэль, кивая на три кувшина в руках Змея. Его глаза голубы, как небо, и безупречно наивны. В них только интерес и ни толики упрека. Змей опускает свои глаза с вертикальным желтым зрачком на кувшины. Он внезапно осознает, что ему придется быстро придумать, что соврать. — А, ну, это… — запинается Змей, запутавшись в словах, и пытается придумать что-нибудь очень подлое, потому что, по правде говоря, вода из кувшинов — для его сада. Он начал заниматься садоводством и между искушениями приглядывал за растениями. Просто милое хобби, чтобы было чем заняться вне работы. Непонятно, нравится ли ему, да и вообще это не очень демонически, однако удовольствие от зацветшего растения явно было Гордыней, так что Преисподней не о чем было волноваться. — Это? — помогает Азирафаэль, не дождавшись ответа. — Я кого-нибудь оболью, — наконец выдавливает Змей и ему хочется пнуть самого себя в коленку. Дурак. — Ого! — голос у Азирафаэля удивленный и почти радостный, но он одергивает себя и изображает Ангельское Осуждение. — И кто же, скажи на милость, будет жертвой такого нападения? — …Священник, — протягивает Змей и морщится от своей тупости. Внезапно у Азирафаэля загораются глаза. — Ох, как же замечательно! — Э… Что? — Змей моргает. Это тоже для него в новинку. Только в этом десятилетии он наконец научился моргать. Опять же непонятно, нравится ли ему, однако веки удивительно хорошо охраняют глаза от песка. — Ну, просто священник в деревне ужасно развращен, и начальство отправило меня поговорить с ним. Если же ваши отправляют тебя причинять ему неприятности, значит его еще можно спасти! — отвечает Азирафаэль. Он радостен, широко улыбается, и глаза его светятся. У Змея странное ощущение в животе. Он решает, что это из-за того, что он слишком долго стоит на жаре, и решает найти прохладное местечко. — Ну, тогда нам пора. Идем со мной, Азссс… — он умолкает, прокашливается и говорит первое, что пришло в голову: — Ангел. Ангел идет с ним. В следующий раз они оба пьяны в стельку. Змей (правда, он теперь хочет называться по-другому, «Змей» не слишком ему подходит) пьет уже как три часа. Азирафаэль, который подошел к нему на середине четвертой кружки, настолько же пьян. — Ты так и не сказал, почему пьешь, — обвиняющим тоном говорит Азирафаэль. Он задумчиво смотрит в свою пустую кружку, и та послушно наполняется сама по себе. Змей бурчит что-то непонятное. Он уткнулся в свои скрещенные на столе руки. Глаза, спрятанные за ладонями, зажмурены. — Погромче бы, — ответил Азирафаэль. — Я ссссказал, — повторяет Змей, убирая руки и обращая на Азирафаэля несчастный взгляд. — Я сссказал, что почти лишился тела сссегодня. — Ох, мне так тебя жаль, — говорит Азирафаэль, едва не задыхаясь. Он машет рукой, чтобы им принесли еще по кружке пойла, которое на вкус как отрава и в животе как огонь. Ну зато оно справляется со своей целью. А «цель» — чтобы они стали невозможно и может быть даже смертельно пьяными. — Ты не виноват, — бурчит Змей. — А что же свершилось? — спросил Азирафаэль. Змей выдохнул и внезапно очень заинтересовался грубым деревянным столом. — Все из-за моих тупых глазссс. — Твоих глаз? — Моих глаз, — подтверждает Змей. У него в районе легких появилось странное чувство — то ли стыд, то ли алкогольное отравление. Он отдирает от стола щепку и кидает ее на землю, не в силах поднять голову. Глаза ангела голубые, чистые и светлые. Правильные. — Но у тебя замечательные глаза, — возмущенно отвечает Азирафаэль, и Змей резко поднимает голову — в глазах ангела ни намека на обман. Почему-то ангел говорил правду. Змей едва сдерживает слезы, причина которых точно алкоголь, да-да. — Спасссибо, Азссс… — он издает задушенный звук и роняет голову на стол. — Сдаюсь. — Сдаешься? — повторяет Азирафаэль. Змей упорно смотрит в стол и уже не в первый и точно не в последний раз задумывается — разве Падение действительно того стоило. Конечно, он больше не марионетка безразличного создателя, который не хочет хотя бы раз появиться, но теперь у него эти гребаные глаза и это гребанное шипение. — Я сдаюсь, блять! — заявляет Змей. — Я недостаточно похож на человека! Лучше превращусь обратно в змею и буду греться на солнце весь остаток жизни! — Но чьи козни мне тогда предотвращать? — парирует Азирафаэль. — Они отправят кого-нибудь на мое место, — ворчит Змей. — Кого-нибудь без глаз, которые буквально кричат «Привет, я демон, забейте меня до смерти!». Кого-нибудь, кто не шипит каждый раз, когда открывает рот. — Ты ни разу не зашипел, пока говорил это, — незлобливо отмечает Азирафаэль. Он поднимает бровь и осторожно прихлебывает из кружки, только немного закашлявшись, когда алкоголь касается языка. Он так наклоняет голову и так улыбается, будто бы сказал что-то удивительно мудрое, и уже не в первый раз Змей думает каково было бы протянуть руку и коснуться его. Он засовывает эту мысль в самый дальний угол своего подсознания и отвечает: — Спасссибо, ангел. Налей-ка мне еще этой дряни. — Да уж, действительно дрянь, — но он все равно наливает, и впервые за время существования мира ангел и демон неуверенно сближаются. — Это ты сделал? — разъяренно спрашивает Змей, и ему совершенно похуй на то, что все его лицо в слезах. Люди умерли. Обычные земные люди, хорошие люди, которые не заслуживали такой смерти. — Нет, моя сторона не виновата, — отвечает Азирафаэль. Змей в пыли стоит на коленях, ангел же возвышается над ним, уставившись застывшим взглядом на опустевшую деревню. Вокруг них улицы были заполнены телами. — И что, люди просто решили друг друга поубивать? — хрипит Змей. Он смеется пустым и злым смехом. — Ну просто замечательно. — Ну, мы думали, что виноваты вы, — сдержанно отвечает ангел. В груди Змея разрывается гнев. Он встает и напряженно выпрямляется, ткнув в Азирафаэля дрожащим пальцем. Ноготь на пальце, обычно человеческий, теперь сам по себе стал убийственно острым когтем. Змею не нужно открывать рот, чтобы понять — зубы тоже сами по себе стали острыми и мелкими. — Не смей, — низко рычит он, и голос его полон ярости, страха, боли, которые рвутся из его горла наружу. — Не смей думать, что я мог бы такое сссделать. — Никогда бы так не подумал, — успокивает его Азирафаэль. — Замечательно, — пытается ответить Змей, но вместо слова выходит лишь облегченный выдох. Змей ослабевает, и весь гнев из него уходит. Вокруг него одни трупы. Он так устал. — Пойдем-ка отсюда, — предлагает Азирафаэль, потому что Змей будто прирос к месту. Между домов опустевшей деревни гуляет ветер, издавая заунывные звуки. — Сссогласссен, — шипит Змей. Он даже не старается говорить нормально. Он бы сейчас и не смог. — Я слышал, что в городке поблизости есть неплохой рыбный базар, — добавляет Азирафаэль. Он кладет ладонь на плечо Змея и ободряюще сжимает. От прикосновения ангела в животе Змея запускаются фейерверки, и он прислоняется к Азирафаэлю, отчаянно нуждаясь в поддержке, в чем-то, что бы его отвлекло. — Ну пойдем, ангел, — отвечает он, на этот раз используя слово не только чтобы не зашипеть, но и просто потому что ему так хочется. На полсекунды он задумывается — может стоит опасаться его симпатии к ангелу? Но он засовывает эту мысль куда подальше и делает первые несколько неуверенных шагов навстречу заходящему солнцу. Кроули (ну да, он решил поменять свое имя) проводит лето на берегу Средиземноморья. Неплохое местечко, — думает он, — ну правда пантеоны богов и богинь довольно запутаны. О, и философия. Кроули не смог бы понять их философию, даже если бы от этого зависела его жизнь. Впрочем, философствования были написаны и о самом Кроули. Зато вино вкусное и одежда интересная, так что он решает остаться. — Змей? Ой, то есть, Кроули, это ты? — спрашивает безумно знакомый голос. Кроули оборачивается. Азирафаэль. Конечно же Азирафаэль. Никто бы не стал произносить его имя с таким восхищением, с таким благоговением, будто можно было действительно обрадоваться встрече с Кроули. — Ангел! — восклицает Кроули. Долгими годами он работал над своим шипением и смог от него более-менее избавиться, однако прозвище никуда не ушло. Кроули считал, что оно было очень подходящим. Даже если бы Азирафаэль не был ангелом, его бы все равно считали таковым. Он весь состоял из теплоты, из улыбок, из доброжелательства. Небесная голубизна его глаз никогда не пряталась за облаками. Его руки всегда были открыты, они давали, и утешали, и помогали. Кроули приходится сжимать свои ладони в кулаки — ему так хочется взять ангела за руку, что ладони зудят. (Себе он говорит, что это просто Похоть. Но он врет. Он демон — ложь у него в крови.) — Зачем ты здесь? — спрашивает Азирафаэль. Он опирается на стол, и Кроули задерживает взгляд на его улыбке, радуясь, что на нем темные очки. Великий План по-настоящему жесток, потому что в мире есть только одно существо, которое улыбается Кроули, и это же существо он должен ненавидеть. — Да как обычно, — просто отвечает Кроули. — Искушаешь? Клевещешь? — уточняет Азирафаэль. Он поднимает руку, чтобы ему тоже принесли кружку. Кроули предполагает, что ангел тут же влюбится в вино, ведь люди во многом улучшили его вкус. — Да-да, — Кроули зловеще улыбается. Он чокается с Азирафаэлем и наблюдает, как тот пробует напиток. Затем они обмениваются довольными кивками и сидят в приятной тишине. Через какое-то время Кроули спрашивает: — А ты почему в Кипре? — Да как обычно, — отвечает Азирафаэль. — Предотвращаешь козни? — уточняет Кроули. Ангел кивает, а в глазах у него веселье. — Пока кто-то клевещет и строит козни, кто-то должен их предотвращать, — сурово отвечает он. — Ну что ж, — протягивает Кроули. — Если я вдруг задумал строить козни недалеко от доков, то тебе бы точно пришлось идти за мной и предотвращать их, да, ангел? Азирафаэль широко улыбается, и Кроули понимает, что не видел ничего более божественного. Азирафаэль улыбается ему почти священно, смеется так же, кладет руку на плечо Кроули, когда встает. Потом говорит: — Показывай путь тогда. На улице вечереет, и воздух прохладен и солен на языке. Их обдувает ветер, и Кроули пытается не слишком обращать внимания на то, что Азирафаэль ежится и придвигается ближе. Он просто замерз. Точно. — Такая красивая ночь, — шепчет Азирафаэль. Закатное солнце облило его синевой и золотом, лицо ангела вылеплено из мягких теней и нежных линий. Голубые глаза заблестели еще ярче в угасающем свете, на ресницах застряли последние блики солнца. Губы ангела растягиваются в довольной улыбке, и Кроули отдал бы все, что только есть на свете, лишь бы ему разрешили поцеловать их. — Очень красивый, — бормочет он, и лишь потом вспомниает, что они обсуждает вечер, а не ангела. — Ну, закат, в смысле. Дух захватывает. — Помнишь первый закат? — задумчиво спрашивает Азирафаэль. Он мечтательно смотрит на заходящее солнце, и Кроули так же мечтательно смотрит на него. — Не-а, меня тогда еще не было здесь, — отвечает Кроули. — Но я помню свой первый закат. Ничто с ним не сравнится. Ничто и никто, кроме тебя, — не добавляет он. Они доходят до берега, покрытого галькой. Вода осторожно накатывает на берег, будто неугомонная любовница, пытающаяся добиться внимания. По берегу ходят парочки и бегают дети, изредка присаживаясь, чтобы насладиться закатным светом. Кроули снимает сандали и доходит до кромки воды, немного заходя в воду. Азирафаэль остается там, где сухо. — Смотри-ка! Выпечку продают! — радостно окликает его Азирафаэль, указывая на женщину с корзинкой, передающую что-то завернутое группке детей. — Мне тоже захвати, ангел, — оборачивается Кроули. Азирафаэль удаляется, и Кроули смотрит ему вслед со странным чувством в груди, которое он не сразу понимает. Единственное имя, которое подходит этому чувству, — Любовь. Просто Любовь, чистая и невинная. Она сидит у него в груди и согревает его изнутри. Он не знает, когда она появилась, но не помнит времени, когда ее не было. Да и не хочет вспоминать такое время. У Кроули едва голова не кружится от такого познания, когда к нему вдруг подходит девочка в грязной тунике. — Господин? — окликает она его. — Да-да? — рассеяно спрашивает Кроули, все еще смотря вслед Азирафаэлю. Тот смеется над чем-то, что сказала женщина с корзинкой. С самого Создания Мира Кроули не видел ничего прекраснее. Он задумывается, как же он смог так влюбиться во Врага. — Вы назвали того господина «ангелом»? — спрашивает ребенок и хмурится. Ее лицо покрыто веснушками. Ну или просто грязное. А возможно, и то, и то. — Эмм… Ну да? — Кроули вообще не хочется принимать участие ни в каких разговорах сейчас. — Это очень мило, — своим писклявым голосом отвечает ребенок, — так мой папа называет мою маму, когда она очень красивая. Кроули давится своим же языком. — Чего, — выкашливает он. — Это его любимое ласковое прозвище, — делится девочка, хихикая, и убегает обратно к своим родителям. Те стоят, держась за руки. Так. Ладно. Подумаешь, Кроули изобрел милые прозвища, чтобы не произносить слова, которые сложно ему даются из-за дефекта речи. Но это же так, пустяк? Да нет, не может такого быть. Люди сами изобрели милые прозвища, разве нет? Да по-любому это никак не связано с тем, кто бегает по Миру, используя слово «ангел» для своего лучшего друга, единственного друга, единственного создания, о котором он когда-либо заботился. Конечно же не связано. Естественно… ведь так? Азирафаэль возвращается и протягивает Кроули мягкую булочку, заставляя его вернуться из мыслей в реальный мир. — Что-то не так, душа моя? — спрашивает ангел, поднимая бровь. Он безумно красив в ярком закатном солнце. — Все шикарно, — врет Кроули. В горле сухо, будто оно из древесины, да и вообще если Кроули сейчас не успокоит чувства в груди, то самовозгорится. — Прости, но мне пора. — Уже? — Азирафаэль хмурится. — Я… просто забыл о кое-чем. Так что мне надо бежать, — говорит Кроули. Он проводит рукой по волосам и глубоко вдыхает. Затем выдыхает. Азирафаэль все еще хмурится, и от этого на его лице появляются маленькие морщинки — вокруг глаз и рта. И даже будучи расстроенным и что-то подозревающим, он все еще самое восхитительное создание, которое Кроули видел в своей жизни. И эта мысль добавляет еще одну цистерну к морю тревоги, бушующему внутри него. — Ну, надеюсь, мы еще увидимся! — говорит Азирафаэль напоследок. — Ага. Прости… Пока, ангел, — бормочет Кроули и удаляется. Дело в том, что Кроули не знал, что может влюбиться. Впрочем, он также не знал, что может пасть, однако он хотя бы подозревал, что это может произойти. Как только он согласился присоединиться к восстанию, он уже понимал, что его судьба решена. Пусть он не особо хотел этого, а согласился только ради попытки понять, почувствовать свободу. Когда он Пал, то чувствовал лишь заполняющий ужас и боль, которые не оставляли его еще долгое время после Падения. Только боль, дым, пепел и сажа, которую он до сих пор откашливает. Это Падение было быстрым и резким, как щелчок кнута, и даже если он не Пал, а Скатился По Наклонной, это явно было не медленно. Когда же он влюбился, это было мягко и медленно. Он начал влюбляться с той секунды, когда он, скользя по зеленеющей траве в единственном зацветшем месте на Земле, столкнулся со старомодно одетым ангелом, чьи руки подрагивали, вспоминая пылающий меч, который только что держали. Он начал влюбляться с каждым взглядом, каждой жалобой на их начальство, с каждой предотвращенной клеветой и с каждым искушенным священником. Эта любовь была мягкой и нежной и жила в том месте, где у Кроули в теории могло бы быть сердце. А после Кроули стал называть Азирафаэля «ангелом», потому что тот действительно был ангелом. И Кроули использовал это, чтобы не произносить звук, который тяжело давался его новому человеческому рту. Так что изначально за словом «ангел» не было никакого другого значения. Однако, все изменилось. Больше всего Кроули пугало и пьянило то, что он не знал, когда именно все изменилось. Теперь, когда он смотрит с нежностью на Азирафаэля и говорит ему: «Привет, ангел», он имеет в ввиду «Привет, солнце», «Привет, милый», «Привет, свет моей жизни, звезда моего неба, земля под моими ногами и ветер в моих парусах». А вот это уже Проблема. Азирафаэль не может полюбить его в ответ. То есть, вообще может, но только потому что ангел любит все живое на этой земле. А так как Кроули не то чтобы очень живой, то возникает дилемма. Азирафаэль — ангел. Кроули — демон. Все и так понятно. Удрученный и даже разозлившийся Кроули пинает кирпичную стену и приказывает своим костям не ломаться. Впрочем, ему все равно больно. Зря он это сделал. В общем-то, он не жалеет, что влюбился в ангела, но придется как-то жить с этим. А жизнь у него длится Вечно… Ну и ладно. Зато они друзья. Четырнадцатый век просто ужасен. В большинстве мест просто хочется повеситься от скуки. А в других царствует чума. Чума почти обходит Кроули стороной. Он не испытывает никаких симптомов, присущих людям, но слегает с температурой, а голова непрерывно пульсирует. Но он же демон — его организм создан выдерживать нескончаемый поток болезней и бедствий, которые обитают в тесных закоулках Ада. Однако отрицать, что он заболел, уже никак нельзя. Так что Кроули ковыляет по центру Лондона, ожидая, когда же спадет туман перед его глазами и закончится тупая боль в висках. Чего бы он только не отдал, чтобы вернуться в свою темную тихую квартирку и отлежаться, однако он не может себе этого позволить. Дело в том, что он получил письмо от Азирафаэля, который назначил встречу в определенном месте в определенное время, и будь он проклят (еще раз), если не сдержит свое обещание прийти. Он спотыкается, заходя в парк, и перед глазами все плывет. Он изо всех сил старается идти прямо, подходя к скамейке рядом с прудом с утками. Азирафаэль уже там, как всегда пришел заранее. Сидит по струнке, положив руки на колени. Рядом на скамейку прислонил расписную трость. — Доброе утро, — холодно говорит он, заметив приближающегося Кроули. Тот что-то кряхтит в ответ и все-таки садится на лавочку, не поскользнувшись. Он пару раз моргает и с усилием собирается. Он, конечно, не человек и не может умереть или передать заразу, однако его тело было создано по образу и подобию. Иногда подделка достаточно хорошо выполняет возможности оригинала. Вот только одна из возможностей человечества — такая высокая температура, что мозги кипят. — Ага, да, утро, конечно, — отвечает Кроули. Азирафаэль вздыхает и открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывает. Его плечи напряжены, и это значит, что он злится, а сжатые кулаки на коленях означают, что он еще и глубоко расстроен. После шести тысяч лет Кроули знает язык тела ангела лучше, чем свой собственный. — Что-то случилось, ангел? — спрашивает Кроули. Он заторможено моргает и смотрит на Азирафаэля через свои черные очки, пытаясь понять, что же того расстроило. — Будто бы ты не знаешь, — раздраженно отвечает ангел, и Кроули машет рукой, чтобы тот продолжал. Азирафаэль вздыхает снова, — Чума, мой дорогой. Азирафаэль начал его так называть сравнительно недавно. Когда он сказал это в первый раз, Кроули забыл, что у него есть нервные окончания и на секунду почувствовал себя вспышкой чистого блаженства. Теперь, каждый раз, когда он это слышит, по его спине поднимаются мурашки, и все, что ему хочется — схватить ангела за плечи, притянуть его и расцеловать каждый сантиметр его красивого лица. — Точно. Чума. Хм. А что не так с чумой? — Кажется, Кроули где-то что-то упустил. Впрочем, Кроули сегодня вообще нормально думать не может. — Ну, полагаю, что это твоих рук дело, — отвечает Азирафаэль, смотря на Кроули сверху вниз. Смешок Кроули застревает у него где-то в горле. — Ты думаешь, я начал Чуму? Черную смерть. Ужасно грязную и отвратительную, совершенно не модную и не крутую. Ты думаешь, что я виноват, — монотонно бубнит он. Азирафаэль тут же сдувается. — Нет, я так не думаю. Но моя сторона хотела, чтобы я проверил на всякий случай. — Ну уж поверь мне, ведь если бы я придумал Чуму, у меня бы сейчас ее не было, — бормочет Кроули. У него раскалывается голова. — У тебя… что? — Азирафаэль вскакивает, почти крича. Кроули нахмуривается. — Ну… Я… Немного приболел? — повторяет он. Слова не составляются в предложения. Он на мгновение думает — не превратиться ли в змею, змеи же не могут испытывать такие страдания. — Почему ты это сразу не сказал? — обвиняющим тоном спрашивает Азирафаэль и нагибается. Когда он касается плеча Кроули, то его прикосновение почти обжигает даже сквозь одежду. Ангел тянет на себя, и Кроули кое-как встает с лавочки. Он стоит, ничего не понимая, забыв закрыть рот и отчаянно пытаясь не нервничать из-за руки Азирафаэля, все еще лежащей на его плече. — Ангел, что… — начинает Кроули, однако Азирафаэль на него шикает. — Иди-ка сюда, — говорит он, и в его голосе слышно, как сильно ему хочется закатить глаза. Кроули не протестует, когда его вытаскивают из парка на соседнюю улочку. Людей вокруг нет, ведь они зашли в тупик, где обитает только куча мусора в углу. Когда Азирафаэль отпускает Кроули, тот едва не падает. Кажется, он забыл, что надо дышать, и его легкие, привыкшие к дыханию, отчаянно протестуют. — Вылечись, — приказывает Азирафаэль полушепотом и кладет бесконечно теплую руку на лоб Кроули. Болезнь тут же покидает его, пролетев по позвоночнику молнией. Кроули едва не падает на колени на грязную дорогу. — Ссстало намного лучше, — отвечает он, настолько счастливый, что не замечает даже своего шипения. Голова больше не пульсирует. Перед глазами больше не мутно. Он может дышать и нормально двигаться, не рискуя закашляться или переутомить больные, опухшие суставы. — Не благодари, — предупреждает Азирафаэль. — Если мои начальники узнают об этом маленьком чуде, то нам обоим не поздоровится. — Молчу-молчу, — обещает Кроули. — Так, с этим разобрались, теперь можно и пообедать, — на лице Азирафаэля появляется его обычная маленькая улыбочка, и Кроули улыбается в ответ. Приятное привычное ощущение дружбы обнимает его за плечи как плащ. — Естественно, — отвечает Кроули. — Подождите. Умоляю, — появляется новый голос, и Кроули едва не выпрыгивает из кожи. Он резко поворачивается (наслаждаясь тем, что он может двигаться без головокружений) и всматривается в темноту в конце тупика. В углу вместо мешка мусора оказывается мужчина, пытающийся встать на ноги. Его длинные волосы — запутанные и отросшие. С него свисают грязные тряпки, а голые руки настолько худые, что похожи на палки. Взгляд у него затравленный, а глаза — полны слез. — Сэр, я умоляю, — завыл он. — Моя жена… — О нет, — пробурчал Кроули. Он уже знал, чем это все закончится. — Ваша жена? — переспросил Азирафаэль. — Она заболела, — продолжает мужчина. — Я слышал, что вам нельзя об этом говорить, но если бы вы ее вылечили, я бы никому и слова не сказал, умоляю. Она умирает. — Ох, мне очень жаль… — начинает Азирафаэль, но мужчина его перебивает. — Я не знаю, что мне делать без нее, сэр. Умоляю. Она мне очень нужна. Она — мой ангел, — едва он это говорит, как Кроули слышит щелчок переключателя в своей голове. Он издает задушенный звук и скрипит зубами. — Вот надо же было такое сказать, — рычит он, однако машет рукой. Где-то в забытом уголке Лондона, куда обездоленные идут умирать, одна женщина исцеляется. Когда она проснется, то найдет в кармане достаточно денег, чтобы два человека смогли встать на ноги. — Вот и все. Она выживет. — А вы ничего не вспомните об этой встрече, — добавляет Азирафаэль, и мужчина сразу же падает на землю. Спустя секунду он уже тихо похрапывает. — Перекусим? — выпаливает Кроули, не давая Азирафаэлю и рта открыть. Он не сможет ничего ответить, если Азирафаэль сейчас что-нибудь спросит. Никакая сила — ни ангельская, ни дьявольская — не сможет даже клещами из него вытянуть признание, что он любит слова «мой ангел», а еще больше любит людей, влюбленных по уши. Кроули придумал и то, и другое. Так что ему можно их любить. — Конечно же, — отвечает Азирафаэль. Он опять улыбается. Кроули его любит. — Я собираюсь кое-что сказать, и было бы хорошо, если бы ты дослушал перед тем, как отвечать, — говорит Кроули. Они вдвоем в пыльной подсобке книжного магазина Азирафаэля, смотрят друг на друга с разных сторон стола, покрытого игральными картами. Ни один из них не умеет играть, однако оба пытаются научить друг друга. — Ну это зависит от того, что ты собираешься сказать, — отвечает Азирафаэль, хмурясь при взгляде на свои карты. Кроули видит их в отражении очков на ангеле. Действительно, карты плохи. Все случится сегодня. Кроули во всем признается. Он раскроет все свои метафорические карты рядом с настоящими, лежащими на столе, и расскажет Азирафаэлю все свои чувства. Он уже два месяца собирается с силами и сегодня время кажется ему правильным — в расслабленном настроении они уже как час обменивались теплыми взглядами. Он глубоко вздыхает. Открывает рот. Начинает говорить. — Знаешшшь… — начинает он и резко останавливается. Сердце бешено бьется. Рот не работает. — Ага? — помогает Азирафаэль. Он кладет карты на стол и смотрит на Кроули своими наивными бесконечно голубыми глазами. — Ну, — снова начинает Кроули, — Мы уже давным-давно друг друга знаем, не так ли? — Всю человеческую историю. Почти шесть тысяч лет, — отвечает Азирафаэль. Уголки его рта растягиваются в теплой улыбке. Он смотрит на Кроули с выражением истинного удовольствия. Он красив. — И мы дружим бОльшую часть этого времени, — продолжает Кроули, теребя карты в руке. У него пять тузов. Играют они одной колодой. — Почти все время, да, — соглашается Азирафаэль. Он поднимает бровь. — Дорогой, к чему ты ведешь? — Ну, я вот думал, может и ты думал, что мы друг друга очень давно знаем и за все это время было бы невозможно не… ну то есть, не невозможно, но маловероятно, так как я это я, а ты это ты, и я хотел ссссказать… — бубнит Кроули. Ему хочется биться головой об стену. — Да скажи уже что хотел, любимый, — смеется Азирафаэль. Кроули едва не умирает в ту же секунду. — Что ты сссказал? — тупо переспрашивает он. Его сердце, громко бившееся все это время, замирает. Руки не двигаются. Он почти уверен, что губы у него начнут синеть, если он в скором времени не вдохнет воздуха, однако он совершенно точно не может дышать после того, что только что услышал. — Скажи, что хотел? — неуверенно повторяет Азирафаэль. — Нет, нет, после этого, — напирает Кроули. — Сначала это, а потом ты что-то еще добавил. Что ты еще сказал? — Да не было больше ничего, — Азирафаэль кладет карты и наклоняется, переплетая пальцы и прислоняя их ко рту. Он смотрит на Кроули задумчивым взглядом, и Кроули внезапно чувствует, будто его видят насквозь. Он почти хочет сбежать. — С тобой все хорошо, дорогой? «Дорогой». К этому Кроули уже привык. — Да, эм, просто устал немного, вот и все, — он вздыхает. Может быть сегодня не тот день. Может надо просто забыть об этом. Может ему надо упаковать всю свою любовь и все свое страдание в чемодан и выкинуть этот чемодан в реку, чтобы никогда больше про это не вспоминать. Может быть, ангел никогда такого не чувствовал и никогда не почувствует. Но Кроули, пусть и Павший, все еще по своей сути создание сильнейшей Веры. Ладно, может он и не обнажит свою душу (или ее отсутствие) Азирафаэлю сегодня. Кроули нужно все обдумать. Правильное время настанет тогда, когда он найдет правильные слова. Надо будет еще чаще практиковать перед зеркалом, если он хочет признаться в глубокой и вечной любви, существующей с начала времен. Экспромтом здесь явно ничего не получится. — Увидимся завтра, ангел, — наконец говорит Кроули, когда напряжение в воздухе после неловкого момента испарилось, и уходит. По пути к выходу он проводит рукой по плечу Азирафаэля. Он не оборачивается, а если бы обернулся, то заметил бы, как ангел дрожит от невесомого касания. Кроули не успевает признаться в своих чувствах. Зато он получает ребенка в корзинке и тяжелое чувство отчаяния в глубине души, а затем еще и похмелье после того, как напился. Происходит Армагеддон, а потом не происходит, а затем не происходит вдвойне, и Кроули с Азирафаэлем остаются без дальнейших указаний, без сторон, без каких-либо соображений даже на двоих. — Что теперь? — спрашивает Азирафаэль в автобусе по пути обратно. Водительница почти спит за рулем, и Кроули развлекается, направляя на нее непрекращающиеся демонические чудеса, которые заставляют ее просыпаться, вздрагивая. Затем он физически ее касается и хихикает, когда она едва ли не сворачивает на встречку. — Я собираюсь спать неделю, а когда проснусь, то буду пить не просыхая до Рождества, — глубокомысленно отвечает тот. — Буду рад компании. — Звучит неплохо, — замечает Азирафаэль, однако что-то в нем намекает о глубоко скрытом волнении. Он вздыхает, хмурится и опускает взгляд. — Слушай, ангел, — начинает Кроули. — Прости за книжный. Ты правда можешь пожить со мной. Сколько захочешь. — Думаю, я соглашусь, — Азирафаэль поднимает глаза, наполненные слезами. — Эй-эй, ну что ты, — расстраивается Кроули. Он пытается придумать что сказать, но в голове пусто. Не то чтобы он никогда не видел, как Азирафаэль плачет, как раз-таки наоборот, но он впервые так потерян. В прошлом, слезы были вызваны не чем-то невообразимо огромным как недоделанный Армагеддон и утрата божественной и дьявольской иерархии. Они остались одни, зацепиться совершенно не за что. В голову Кроули прилетает идея, и он хватается за нее до того, как трусость побеждает. Кроули берет ладони ангела, теплые и мягкие, в свои. Азирафаэль недоуменно моргает, но руки оставляет. — Я уже давно хотел тебе кое-что сказать, — начинает Кроули. — Наверно, я скажу это сейчас. — Хорошо, — только и говорит Азирафаэль. Кроули вздыхает и пытается найти нужные слова. Как можно просто сказать кому-то, что ты его любишь дольше, чем солнце заходит и встает? Как можно выразить всю глубину такой привязанности через скупую человеческую речь? Кроули открывает рот, смирившись с тем, что ему придется импровизировать, однако Азирафаэль его опережает. — Ты в меня влюблен, — говорит он, и понимающее выражение расцветает на его лице, как самый прекрасный цветок. Кроули мычит от удивления, отчаянно желая исчезнуть. Может быть, выпрыгнуть в окно… Падение на асфальт — не такое уж долгое и важное падение, по сравнению со всем, что было раньше. — Ты влюблен! — подтверждает Азирафаэль. — Ох, Кроули… — Как ты это понял? — выдавливает Кроули. Ему очень хочется добавить «почему же ты не понял раньше?», но он не добавляет. Щеки Азирафаэля розовеют. — Ну, я давно об этом думал, но мне казалось, что это просто мои мечты. — Мечты, — повторяет Кроули, а затем повторяет еще раз: — Мечты? — Да, я был уверен, что я всего лишь чувствую мою влюбленность, отраженную от тебя, — объясняет Азирафаэль, но это объяснение еще больше пугает и одновременно радует Кроули. — Ангел, я… — Да, об этом я тоже давно думал, — Азирафаэль смущенно посмеивается. — Люди используют слово «ангел» в качестве ласкового прозвища. Они так иногда называют своих любовников. — Уж мне ли не знать об этом! — взвизгивает Кроули, — Я же изобрел это, блин! Азирафаэль моргает, удивленно открывая рот в идеальную О. — Что-что, мой дорогой, что ты изобрел? — Из-за меня они так делают! Я это начал! — Кроули часто начинал болтать, когда нервничал, и сейчас происходило то же самое. Слова просто выпадали из него и не собирались останавливаться, раз уж им дали разрешение. — Сначала я просто не хотел шипеть, когда произносил твое настоящее имя, но потом я научился не шипеть, но было бы странно резко перестать называть тебя так после того, как я так долго тебя так называл. Так что я просто продолжил. И в какой-то момент это обрело особое значение, и, видимо, люди это заметили, и поэтому стали использовать. И вот, мы здесь. В автобусе. Вместе. И я в тебя влюблен. — Мой ненаглядный, — выдыхает Азирафаэль. Он смотрит на Кроули с таким благоговением, будто именно Кроули повесил звезды на небо Азирафаэля, будто Кроули имеет какое-то значение, будто его надо ценить. Кроули чувствует себя очень уязвимо, но в его голове и на месте сердца и в животе взрываются фейерверки, поэтому, кажется, он бы мог жить в этом моменте до конца дней. — Азирафаэль? — спрашивает Кроули охрипшим голосом. В тусклом свете он говорит тихо и почти задыхаясь. — Да, мой дорогой? — Можно тебя поцеловать? — спрашивает Кроули, и тут же в его голове трубит сигнал тревоги, заставляющий его отступать. — Ну в смысле, если хочешь. Всего разок. Чуть-чуть. Просссти. Азирафаэль радостно смеется. — Если ты меня не поцелуешь прямо сейчас, то все это недоразумение с Армагеддоном было зря. Трясясь, словно лист на ветру, Кроули наклоняется, но вдруг запутывается в носах и, жутко краснея, чуть не отпрыгивает. Несмотря ни на что, во взгляде Азирафаэля лишь нежность. — Просссти, — повторяет Кроули. — Эм. Я. Ну. Еще раз. Во второй раз у него получается. Их губы касаются так правильно, будто для этого и были созданы. Губы Азирафаэля сухие, теплые и мягкие, и Кроули кажется, что это очень похоже на Падение, только вот конец пути будет более приятным и не таким отдаленным. Когда поцелуй заканчивается, Кроули видит, что заляпал очки. Он их снимает и спешит вытереть о рубашку, опустив глаза. — А мне очень нравятся твои глаза, дорогой, — шепчет Азирафаэль, и Кроули резко поднимает взгляд, чтобы посмотреть на ангела. Тот мягко улыбается, и от улыбки вокруг его глаз собираются небольшие морщинки. Кроули съеживается под взглядом. — Не стоит льстить мне, — говорит он, так резко надевая солнечные очки, что даже становится больно. — Они жуткие. — Они очаровательны! — спорит Азирафаэль. — Да и шипишь ты мило. К тому же без твоего шипения у человечества было бы на одно милое прозвище меньше. — Да ладно тебе, — бурчит Кроули, но ему на самом деле приятно. Азирафаэль качает головой, настаивая: — Для меня ты идеален таким, какой ты есть. В попытках не краснеть Кроули уничтожает из своей крови все красные кровяные тельца, но это не особо срабатывает. — Ну, я стараюсь быть собой, — в конце концов говорит он. — Я бы сказал — преуспеваешь, — отвечает Азирафаэль. — Ссспасибо, ангел, — шипит Кроули и снова целует его. Теперь Кроули может целовать его в любой момент.