stereo to mono

— Со мной вчера созвонился наш адвокат. Они просят продлить контракт в течение этого месяца, — говорит Намджун, когда группа возвращается домой в общежитие. Время давно за полночь. В гостиной темно, и только гудение холодильника прерывает тишину, повисшую после слов лидера. Их дом – одно из самых дорогих приобретений. Перед глазами то и дело встает их небольшая комната, в которой они пытались ютиться пять лет назад. Теперь их туалет, кажется, больше их общежития тогда. Но до сих пор что-то гложет. — Почему сейчас? — Хосок устало трёт глаза, опускаясь на диван и срывая с головы кепку, бросая её куда-то рядом с собой. Белая кожа, обтягивающая дорогую обивку, сминается под его небольшим весом. — Потому что они знают, что мы не хотим продлевать его, Хосок, — вздыхает Намджун, садясь напротив в кресло. Остальные мнутся пару минут в коридоре и тоже садятся по углам, понимая, что этот разговор уже не избежать. Хосок подминает ноги под себя и кладет голову на подоконник, поддаваясь усталости. Кажется, разговор затянется надолго. — Кто не хочет продлевать контракт? — спрашивает Юнги, оглядывая всех сидящих в гостиной. — Поднимите руку, чтобы оценить масштаб действий. Вверх устремляются пять рук. И если Намджун и Юнги держат свои руки уверенно, четко определившись, то рука Сокджина ходит ходуном, а сам он смотрит в пол, его тело потряхивает, как будто у него жар. Хосок и Тэхён держат руки невысоко, почти на уровне головы, но этого достаточно, чтобы понять общее настроение. И это не удивительно, они говорили об этом между собой, никогда всей группой, скорее по двое, трое, сбиваясь в маленькие компании. Никто не говорил о распаде уверенно, потому что одна только мысль заставляла сердце сжиматься, но чувство, что так больше продолжаться не может, всё сильнее давило на каждого, потихоньку перекрывая доступ к кислороду. — Что за чёрт? — Чонгук сильно дергается, как будто его только что ударило током. Он оглядывает сидящих и не понимает, что с ними не так. Наверное, думает Намджун, для Чонгука никогда не существовало другого варианта: группа и компания были его жизнью с подросткового возраста, и он уже забыл, что можно по-другому. Но помнили другие: и это «по-другому» тянуло их, манило за собой, обещая, наконец, душевное спокойствие. — Ладно Юнги-хён, но Сокджин? Почему? Тэхён, Хосок? — Потому что я так больше не могу, Чонгук, прости, мне жаль, — устало говорит Сокджин, и его все ещё трясет как будто в общежитии выключилось отопление. Никто не поправляет Чонгука, когда он опускает привычное и такое надоевшее «хён». Наверное, было бы проще, если бы Сокджин закричал, но он только обессиленно поднимается с дивана и уходит к себе, так и не поднимая ни на кого из сидящих глаза. Как только Чонгук приходит в себя, он тут же порывается за старшим, но сидящий рядом Намджун удерживает его и просит дать Сокджину время. Иронично, потому что время — это то, чего у них нет.

***

      Проходит два дня с разговора; Сокджин появляется на пороге студии Намджуна. Старшего тянет сюда, он больше не может молчать, ему нужно поговорить с кем-то, кто понимает его. Ситуация с Чонгуком выходит из-под контроля, они не обмолвились ни словом после того разговора, и Джина рвет изнутри от боли. Раньше у них было не так. Они никогда не игнорировали друг друга больше часа: Чонгук был отходчив сам, и всегда лез извиняться, стоило ему накосячить. Сейчас между ними воздвигнута огромная стена, которую ни один не хочет рушить. — Ты думаешь, что я поступаю неправильно, упираясь? — спрашивает Сокджин, заставляя Намджуна обернуться. Младший смотрит на него спокойно. Сокджин, конечно, ссылается на разговор двухдневной давности: никто из них не может думать ни о чем другом. — Сокджин, я сам против продления контрактов. Ты прекрасно знаешь, что никто, кроме Чонгука и Чимина не хочет их продлевать, — тихо говорит он, и Джин кивает, присаживаясь на край дивана, одиноко стоящего в студии. — Однако у нас нет выбора? — спрашивает он еле слышно, и Намджун кивает в ответ. Сокджин знает, он слишком проницательный. — Эти два дня я пытался узнать, какие у нас варианты, и они сделали всё, чтобы перекрыть нам кислород, — шепчет лидер, вздыхая. Нет сил ни кричать, ни злиться. Только полное исступление.       Оба замолкают на несколько секунд. Джин не знает, что ему сказать, а Намджун не понимает, как после того, что он узнал, им работать в этой компании. — Наши песни? Мы не сможем их исполнять. Наше имя? Они его зарегистрировали. Имя нашего фандома, наш аккаунт в твиттере, наши собственные имена для выступлений. Стоит нам не подписать новый контракт, и наша история стерта. Мы больше не BTS, я больше не RM, а еще мы больше не можем спеть ни одну нашу песню, — Сокджин слушает Намджуна жадно, и от каждого нового слова его словно ударяют ножом в спину. — Хён, тебе есть куда уходить, и я уважаю твой выбор. Ты всегда можешь пойти играть на телевидение или на сцену. Только они всё продумали. Как только твой контракт кончается, ты уходишь в армию на два года, больше оттягивать нельзя. Ты вернешься никем. И мы все в одинаковой ситуации. Ты сам знаешь, что будет, если мы расторгнем контракт сейчас. Мы не расплатимся даже если продать наши купленные квартиры. — Они закрыли нас в комнате с одной дверью, — суммирует Сокджин, и от этого сухого остатка больнее в сто крат. Столько лет они работали с душой нараспашку, чтобы получить нож в спину от компании в ответ. — Ситуация плоха у всех. Хосок, я и Юнги-хён теряем наши псевдонимы и все наработки за это время. Я автор ста песен, я не могу выкинуть всю свою работу в окно. Насчет Тэхёна я не знаю, но не думаю, что он уйдет один, когда мы все вынуждены остаться. Его очернит пресса, если мы останемся вшестером. Мне правда очень жаль, Сокджин. — Не парься, я просто ещё немного потерплю, — Сокджин поднимает руку, отмахиваясь от Кима, встаёт с места и выходит из студии, оставляя Намджуна одного.

***

      Намджун сидит с закрытыми глазами, пытаясь прийти в себя. Голова гудит, слезы застилают глаза, а безвыходность ситуации давит на его плечи, заставляя их опуститься еще ниже. Им плохо от загруженного графика, они устали и выдохлись, но они ничего не могут сделать.       Железный привкус крови стоит во рту, язык Намджуна болит от множественных укусов.       Две мягкие руки обвивают его плечи, и он чувствует легкий поцелуй в макушку. Нет сил ни кричать, ни выяснять что-то, поэтому он тонет в объятиях, хватаясь за них как за спасательный круг. — Намджуни, ложись на диван, отдохни, — тихий голос шепчет ему прямо в ухо, и он повинуется своему наваждению, идя за ним и опускаясь на диван. Короткие пальцы аккуратно гладят голову Намджуна, когда она ложится на чужие колени, и ему действительно легче. Слёзы высыхают, остается только тепло и спокойствие.       «Ты единственный попался в его сети, Намджун, он как змея затягивает тебя своими движениями, но стоит тебе расслабиться, как он затянет хвост вокруг твоей шеи», — проносятся слова Юнги в его голове, но Намджун лишь отгоняет их прочь. Чимин не змея, Чимин — фея. — Ты же знаешь, что всё это ничего не значит? Ни твои потерянные песни, ни твоё потерянное имя, никто не заберет у тебя то, кем ты являешься, Ким Намджун, — шепчет Пак Чимин, его личная фея, продолжая гладить его по волосам. Намджун ему ничего не говорил. Чимин, кажется, догадался сам, либо говорил с Сокджином. А, может быть, Ким Намджун – открытая книга, которую может прочесть каждый кроме него самого. — Зачем ты пытаешься уговорить меня не подписывать новый контракт, Чимин? — спрашивает Намджун, все ещё держа глаза закрытыми. Возможно, Чимин — это всего лишь его иллюзия, и если он откроет глаза, то тот исчезнет. — Потому что слишком эгоистично просить тебя подписать его, чтобы продлить наше время еще на год, — отвечает он, вздыхая. Намджун любит, когда Пак говорит так: тихо, нежно, как будто убаюкивая его. Он часто включает фоном лайвы Чимина, чтобы успокоиться. — Я был у врача сегодня. Он подтвердил то, о чем меня так долго предупреждал тренер. Еще год-два постоянных гастролей, и я потеряю голос навсегда, — Ким не знает что сказать. Кажется, что всё это лишь страшный сон. — Мои связки на пределе, и если я дальше продолжу петь, то я рискую потерять возможность не только петь, но и говорить, — Чимин замолкает. Рука продолжает гладить волосы Намджуна, который теперь лежит щекой на бедрах танцора. Пытаясь поддержать, Ким обхватывает запястье Чимина в немой поддержке. Голос Чимина срывается: — Несмотря на все слова тренера они снова прислали мне песню с нотами, которые выше моего диапазона. — Что? — Намджун открывает глаза, повернув голову, и смотрит на подбородок Чимина, у которого он лежит на коленях. — Я не смогу говорить, Намджун, я теряю голос, — повторяет Чимин, глядя прямо на Намджуна, и его голос кажется настолько рваным, что Киму становится не по себе. — Врач уверен? — спрашивает он, поднимаясь с колен Чимина и садясь рядом. Пак кивает. Намджун опускается вперед и заглядывает Чимину прямо в лицо: усталые глаза, осунувшееся лицо, потерянный взгляд. — Он рекомендовал петь только под фонограмму. Когда я сказал, что мы планируем по три концерта в неделю, он сказал, что в таком случае я могу потерять голос ещё раньше, — говорит Чимин, и Намджуна тянет его обнять. Он не самый тактильный человек, но он чувствует, как сейчас нужна поддержка Паку. Намджун притягивает Пака к себе, прижимая его как можно ближе. Чимин продолжает говорить ему в плечо: — У меня небольшой выбор: я либо продолжаю выступать с BTS и в один прекрасный момент я не смогу сказать: «Привет, Арми!», либо заключаю индивидуальный контракт после вашего ухода и пою под фонограмму и танцую, пока моя спина меня окончательно не убьет, под песни, которые мне не нравятся. — Мне жаль, Чимин, — шепчет Намджун, когда слёзы застилают глаза Чимина и он хватается руками за плечи Кима, ища поддержку и пряча лицо в плечи Кима. — Но знаешь, — тихо шепчет он сквозь слезы, — эта перспектива звучит не так хреново, если тебе не придется больше работать переводчиком, продюсером и нашей няней. И она не звучит так хреново, если это всё закончится. Если не надо будет больше постоянно сидеть всем на диете, терять сознание в зале, ходить в ничего не прикрывающей одежде, закидываться обезболивающими и идти, пока ноги не отказывают, — Намджуна трясет. Юнги всегда считал Чимина эгоистом, который думает только о себе. И всякий раз Намджун говорил ему, что он не прав. Чимин всегда думал о других больше, чем о себе. — Индивидуальный контракт для тебя будет означать, что тебе придется делать это одному за всех, — замечает Намджун, но Чимин лишь трясет головой. — Это не важно.       Чимин замолкает, пряча снова лицо. Они сидят несколько секунд вместе, после чего Пак отстраняется, чтобы видеть лицо Намджуна. — Самое большое мое желание, чтобы ты продолжал писать музыку и стихи, потому что твоя песня для меня — лучшее, что со мной случалось. Мы думали, что это наше море, но оно превратилось в пустыню, — шепчет строчку Чимин, и Намджуна трогает. Он слишком много терпел: слезы застилают глаза, он начинает плохо видеть сидящего перед ним Чимина, но чувствует, как маленькая ладошка аккуратно касается его щеки. Внезапно его рот опаляет горячее дыхание. Чимин почти касается его губ своими, когда вдруг шепчет: — У всего теперь другое имя.       Когда их губы соприкасаются, Намджун чувствует океан. Губы Чимина со вкусом соленых слез сминают его почти незаметно, осторожно, как будто это что-то хрупкое, что может сейчас исчезнуть. Слезы не останавливаются, щеки становятся мокрыми, Намджун несмело отвечает, пробуя соль на вкус.