Храни ее, город

Невыносимая жара спадала, оставляя после разогретый плотный воздух. Все казалось не то глубоким реалистичным сном, не то искусной иллюзией. Беспощадное солнце делало с людьми странные вещи: все, словно, посходили с ума. И Вика с ними заодно. Тишину разрезал крик чаек. Птицы пронеслись мимо окна, истошно вопя. Обернувшись на звук, Вика заметила только тень от взмахов крыльев. Опустила взгляд ниже. Линда сидела на подоконнике, по-птичьи подобрав ноги, опасно наклонившись назад, в открытое окно, во внешний мир. Старалась курить настолько аккуратно, чтобы не пускать дым в и без того разогретую комнату. Надо же, безумие накрыло волной, резко и неумолимо, что Вика забыла прикрыть занавески… Интересно, как соседи отреагируют на голую девушку в окне? Хотя, с такой жарой, скорее позавидуют, чем вызовут МЧС. — Ты осторожнее там… — голос звучал, как не свой. Виной тому пересохшее горло, несколько часов стонов. Или из-за тысяч, миллионов слов, которые впервые не удерживали в тисках, позволили вылиться одним потоком наружу. Линда повернула голову, черкнула сигаретой по внешнему подоконнику, оставила там же тлеть. Спрыгнула на пол. Волосы, падавшие волнами на грудь, всколыхнулись, обнажив сосок. Черные тугие витки. Было особым удовольствием пропустить их через пальцы, сжать, потянуть, заставляя открыть горло, целовать, ощущать дрожь кожи от беззвучных стонов. Линда была тихой, но отнюдь не такой холодной, какой хотела казаться. Чуть потянувшись, опустилась на край полуторной кровати. Вика потянулась к ней, но вздрогнула от птичьего крика. Чайки снова пронеслись мимо окна, и одна подхватила окурок, унося куда-то с собой. Линда засмеялась, уткнулась лбом в плечо. — Странные они у вас. И город странный. — Странный хорошо или странный плохо? — Странный всрато. — Линда задумалась. — Такое ощущение… — умолкла, посмотрела куда-то в потолок. Перебирала какие-то мысли или пыталась сложить цельный пазл из карусели образов. В закатном свете ее глаза потемнели еще сильнее, едва тлели. Днем в них можно было засмотреться и отыскать галактики, сейчас там были те самые черные дыры, притягивающие и неизбежные. Вот пили кофе со льдом на кухне, хохотали над какими-то историями. Вот разговоры уже меняет русло, вытягивая наружу все скопившееся годами. А вот, через мгновение, они хватаются друг за друга, как за единственную возможную опору. Словно только так можно было спастись от неизбежного растворения в душном летнем безумии. Не помогло. Но сейчас Вика ощущала себя очень цельной, очень живой. Очень собой. Настоящей. — Какое? — обняла под грудь, возвращая Линду из мира образов к себе. Было в ней что-то особенное. Несмотря на невообразимое притяжение, Линда не порабощала, не прогибала под себя. Не заставляла замолчать, не называла важные вещи глупостями, не говорила, что пора повзрослеть и не говорила, как надо жить. Разящее отличие. — Словно у вас здесь все не то святые, не то отчаянные. Не то блаженные. — Может, все вместе? — Может, — заключила она, оставив легкий поцелуй за ухом. — Скажу ему, чтобы хранил тебя. — Кому? — Городу. А то вернусь, и разберу. По камушкам. И буду продавать. Как лего или «Сделай сам», знаешь, собери себе кусочек дома всех блаженных. Только обязательно надо будет найти человека, который налепит маленьких чаек. Знаешь, чтоб глаза выпученые были… Вика навалилась сверху, хохоча. Дневное безумие повторялось, и обе знали, чем оно закончится.