дом

Феско не читал ссаного Сэлинджера и не знает, как их жизни похожи на то, что он писал, Феско скручивает ей косяк, а сам не затягивается — барыга, пробующий свой товар — херовый барыга — говорит так, добавляет мягкое обращение, а голос затягивает, и вместе с дурью — Ру кажется, что она его любит. Но сейчас она любит всех — вот так вот влияет дурь. Ру обнимает его. Ру вообще тащится по интеллектуалам, господи, нельзя сказать, что она течёт, конечно, когда Джулс упоминает кого-то из второй волны, не путая даты, но это так горячо — и плевать, что сама Ру половины не понимает. Феско едва ли читал Вирджинию Вульф, Феско опускает руку между подушек дивана и называет её сестрёнкой, Феско хорош в математике, Феско не шантажирует её, Феско… Феско открывает мир туда, где можно не дышать, и большего Ру до момента не надо. Феско не читал ссаного Сэлинджера. Феско не продаёт ей больше дерьмо. Он говорит, говорит прямо, не прячась за кучей масок и едва ли зная о тренде на новую искренность, что не хочет, чтобы она сторчалась. И это так благородно, что она почти задыхается, когда возвращается способность ценить. Ру проводит у него дни, недели, годы и вечность, даже когда кайф больше не держит, вытягивает ноги, слушает бормотание радио (ты из какой эпохи, Фез?), жарит ему куриные ножки (нет времени объяснять, они сейчас протекут, давай сковороду), говорит о сестре.