Зимняя сказка

      Губы Сириуса блуждают по моей шее. Он совершенно беспардонно забрался ими под мой шарф и теперь целует загривок так сладко и нежно…       Не знаю, за что мне это счастье.       Я не могу сдержать улыбки. Сириус такой дурак, честное слово.       Не выдержав, я разворачиваюсь и обнимаю его, чуть наклоняясь к нему. Шею теперь немного покалывает мороз в том месте, где он касался меня, но это ерунда.       Сириус обнимает меня в ответ. Его руки надёжные, я это знаю.       Пока мы обжимаемся, стоя на льду магглского катка, мимо нас сплошным потоком едут счастливые и смеющиеся люди. Это я затащил его сюда. Я с детства с мамой ходил на Рождество к Музею естествознания, чтобы покататься на коньках.       Так забавно было смотреть, как Сириус еле-еле стоит на льду. Пару раз он чуть было не упал, но мне показалось, будет жестоко с моей стороны не поймать его. А сегодня он просто прицепился ко мне и не отпускал совсем.       Пару минут назад мы всё же упали, чёрт бы побрал этого Сириуса. Во-первых, я уверен, он специально поставил мне хитрую подножку. Во-вторых, я сильно ударился и у меня до сих пор болит задница. А в-третьих, оказывается, Сириус жутко тяжёлый.       Дурак.       Я улыбаюсь этой мысли, пряча свою улыбочку в его плечо. Я мимолётом глянул на свою варежку.       Она фиолетовая, с большой белой снежинкой посередине. Шапка и шарф у меня с похожими узорами. Это подарок Сириуса на Рождество, прошедшее около недели назад.       Я же подарил ему супер-магический полироль и серебряные ножнички с гравировкой для метлы, и мне до сих пор кажется, что стоило придумать что-то более оригинальное.       — Хватит витать в облаках, Снеговичок. Как насчёт зайти куда-нибудь погреться?       Один только голос Сириуса согревает меня всего, но этого ему знать не обязательно. И так от гордости лопается от каждого комплимента. Его завышенная (нет, конечно же, он действительно потрясающий, но признавать это — рыть себе могилу) самооценка погубит его.       Кстати, я уже смирился с новым прозвищем. Эта зима выдалась холодной, поэтому мне пришлось купить одежду потеплее. И выбор мой пал на белую парку. Как оказалось — не без последствий.       — Пошли.       Я с неохотой отклоняюсь от него. Иногда во время наших объятий мне приходит в голову глупая, но достаточно точная метафора про замóк и единственный на всём белом свете подходящий к нему ключ. Сириус был моим ключом, пусть мне и неловко говорить это.       Мы держимся за руки, пока кое-как едем к кофеенке у катка. Пожалуй, это Рождество станет моим любимым.       Везде сияют огоньки гирлянд. Пахнет елями, мандаринами и сожженным порохом бенгальских огней. Где-то высоко часы бьют шесть часов после полудня. Чем ближе к кофейне — тем сильнее в воздухе ощущается запах шоколада и выпечки. Я совру, если скажу, что мой рот не наполняется слюной от одной мысли о кружке горячего шоколада и какой-нибудь имбирной плюшке.       Сириус же опять закажет свой дурацкий чёрный кофе. Не понимаю, как можно пить эту горечь.       Внутри кофейни оказалось очень мило. Все было в основном из дерева и реже — кирпичное.       Я занимаю столик у окна, пока Сириус, незаметно применяя конфундусы, пробирается сквозь толпу к кассе. Пусть мне и не нравится этот способ, но сегодня жутко лень спорить с Сириусом.       Когда и Блэк, и съестное оказываются рядом со мной, я становлюсь ещё чуть счастливее. Хотя, казалось бы, куда больше.       — Представляешь, мне сделали скидку. И я для этого даже ничего сделал.       Он объявляет это наигранно-удивлённо, пока расстёгивает и вешает на стул свою бунтарскую джинсовую дублёнку.       — Боюсь, ты обеспечил ту бедную девушку целой чередой эротических фантазий. Так что вы квиты, — смеюсь я.       Сириус озорно глядит на меня и манерно поправляет кудри.       — Повторюсь, я даже не пытался её очаровать.       Я расхохотался. Озвучивать, что было бы с девушкой, если бы он "пытался", я не стал.       Гигантская красная кружка с белой надписью «Merry Christmas and Happy New Year» доверху наполнена горячим шоколадом. Она приятно греет руки. Я решаюсь сделать небольшой глоток. Шоколад оказывается жутко вкусным.       Сириус, помешивая кофе, как-то странно смотрит на меня, и я немного смущаюсь. Наверное потому, что я знаю, что скрывается за этим взглядом.       Хм, скажем так: я для него, как горячий шоколад для меня. Съесть и не заметить.       Мне до сих пор не верится, что он может так смотреть на меня и так хотеть меня.       Даже звучит абсурдно. Ведь да?       Я, наверное, немного хмурюсь от таких мыслей, потому что Сириус тоже меняется в лице.       Его рука мгновенно протягивается через стол и палец касается моей переносицы.       — Хватит думать. Твоему мозгу тоже нужны каникулы.       Я даже немного вздрагиваю от того, насколько его голос звучит строго. Но Сириус тут же улыбается, и его рука скользит по моему лицу, поправляя чёлку и поглаживая щёку.       Такое смазанное движение, но сам Мерлин не смог бы оценить долю нежности, заключающейся в нём.       Уровень моего счастья нещадно стремится к абсолюту. И как бы я не пытался заставить своё сердце перестать так по-птичьи трепыхаться в груди, оно — дурацкий орган! — быстро-быстро постукивает, желая вырваться из клетки.       Сириус улыбается мне и для меня.       А потом непринуждённо смотрит в слегка запотевшее окно.       Я, кажется, никогда не чувствовал себя влюблённее в него, чем сейчас. И умиротворённее. Вся жизнь перед нами. Возможно, у нас получится прожить её счастливо. Я хочу верить в это.       Горячий шоколад кончился, кофе Сириуса и наше имбирное печенье тоже.       Сириус берёт меня за руку и перегибается через стол.       — Давай трансгрессируем домой?       Я одобряю его предложение. Я действительно хочу домой.       Сразу после школы мы сняли таунхаус на окраине Лондона. Дом был крохотный, но жутко уютный.       Но сейчас я хочу вернуться домой не только из-за удобного дивана в гостиной и маленького тёплого камина в спальне. По нашему негласному расписанию после катания на коньках идёт секс. Все Рождественские каникулы получалось именно так.       Я даже прикусываю губу от того, как сильно мне хочется снять тяжёлую одежду, завалиться с Сириусом в кровать и получить наконец возможность целовать каждую клеточку его божественного тела.       Сириус наверняка хочет подобного — именно поэтому мы оказываемся на пороге нашего дома так быстро.       Я притягиваю и целую его прямо в коридоре.       Сириус почти что хохочет в поцелуй.       Самодовольный дурак.       — Нужно раздеться и принять душ. Будь терпеливым мальчиком, хорошо, Ремми?       — Можно подумать, это я в прошлый раз забрался к тебе в душ, — парирую я, чувствуя однозначную слабость в ногах от мимолётного воспоминания о чудесном минете, который сделал мне Сириус.       Но предательский румянец всё равно заливает моё лицо. Сириус приподнимается на носочки и целомудренно чмокает меня в губы.       — Я сомневаюсь, что тогда у тебя были какие-то претензии. А теперь снимай одёжки и в душ. Ты первый.       Душ мне не особо помогает, зато трусы и полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, гораздо лучше скрывают эрекцию. Правда, я слегка жалею, что на этот раз Сириус не решился забраться ко мне во время водных процедур.       Пока я жду Сириуса, лёжа под одеялом и глядя то в камин на живой огонь, то в угол комнаты на наряженную ёлку, ломота в моём теле лишь усиливается.       Не знаю, отчего мне так стыдно признавать, насколько сильно я нуждаюсь в Сириусе. Во всех смыслах. Мне легче дышать, когда он рядом.       Так странно размышлять о моей любви к нему.       Иногда мне кажется, что я просто не смогу жить без него. Не в каком-то пошлом и неправильном смысле, нет. Просто я умру и внутренне, и материально. Мои тело и душа полностью, в своём частном и целом, безвозвратно ведомы им. Без него я распадусь на атомы, которые в свою очередь растворятся в бесконечности.       В комнате так жарко. И время тянется тягуче-медленно.       Ведь каждая жизнь это маленькая бесконечность. Как же тяжело не упустить её…       — Мерлин, какой же ты горячий.       Сириус как всегда прерывает мой поток мыслей, пусть я и несказанно рад его появлению. Я соскучился за несколько минут.       Он забрался ко мне под одеяло и прошептал эти слова на самое ухо, ледяными ладонями и ледяным, абсолютно голым торсом прислоняясь к моей спине.       Я ощущаю прилив энергии от этих касаний и совсем не хочу, чтобы он останавливался. Моё дыхание моментально сбивается.       Его язык скользит по мочке моего уха, а юркие пальцы развязывают и стягивают полотенце.       — Ах, Ремус…       У него вырывается стон, когда он кладёт ладонь сквозь ткань трусов на мой твёрдый член.       Я открываю рот в немом крике, когда его пальцы забираются под ткань и нежно проходятся по всей длине.       Мы лежим рядом. Он целует мне плечи и невесомо касается головки. Я судорожно комкаю уголок подушки и оглаживаю его бедро, закинутое на меня. Его член, столь же возбуждённый, упирается мне куда-то в копчик.       В комнате слишком жарко для существования. Но сейчас здесь совершается самое великолепное, что только можно представить.       Прежде всего — воссоединение душ, и лишь после — тел.       …Потом мы вновь сбегаем по очереди в ванную, и вновь он уступит мне.       Когда я буду сидеть в гостиной на своём удобном диванчике, пить крепкий чёрный чай и перечитывать вчерашний номер «Ежедневного пророка», этот дурак припрётся ко мне с мокрой головой и уляжется где-нибудь рядом.       Возможно, мы повторим. Или уснём в обнимку на удобном, но всё же маловатом для нас двоих диванчике.       Это уже совершенно не важно.       Я и так сказочно счастлив.