ШтольмАнна. После свадьбы все только начинается...

      За то время, что Анна Викторовна и Яков Платонович провели вдали от Затонска, в тихом городке ничего не изменилось, может, лишь чуть облупилась краска на вокзале, да поседели усы станционного смотрителя, а так всё осталось прежним, словно и не было этих наполненных то тревогой, то счастием дней. Два носильщика, с ярко надраенными номерными бляхами на груди, лениво перебрасывались фразами, щедро сдабривая речь солёными шутками, под навесом, построенным на случай непогоды, стояли три брички, на козлах коих дремали возницы.       «Совсем как в день моего приезда, - подумал Яков Платонович, невольно потирая раненое во время дуэли с князем плечо, хотя оно давно уже не болело – ничего не изменилось».       - Яша, смотри, - Анна, с широкой улыбкой оглядывающаяся по сторонам, затеребила мужа за рукав, - маменька нас встречает. А с ней дядюшка! – барышня восторженно захлопала в ладоши. – Как здорово, что он приехал, а ведь уверял, что в Затонск больше не вернётся!       - Annette, ты стала ещё прекрасней, - Пётр Иванович подошёл к племяннице, расцеловал её в обе щёки, вежливо и даже чуточку старомодно поклонился Штольману, - Яков Платонович, рад, очень рад встрече.       - Аннушка, - замешкавшаяся из-за нового платья, привезённого Петром Ивановичем из Парижа, Мария Тимофеевна радостно обняла дочь, не преминув придирчивым материнским оком изучить: не похудела ли дочурка, не покраснели ли её глаза да не ввалились ли щёчки. – Аннушка, как же я рада тебя видеть! Яков Платонович, добро пожаловать.       - Благодарю, - Штольман поцеловал протянутую ему руку, вежливо поклонился. – Мария Тимофеевна, Вы прекрасно выглядите.       - Благодарю, - женщина слегка кокетливо улыбнулась, по привычке взбивая тонкими пальцами волосы на виске.       - Карета уже подана, - шутливо провозгласил Пётр Иванович, не большой охотник до всех великосветских куртуазностей, - предлагаю направиться домой, пока нас дождём не накрыло.       - А папенька где? – Анна ещё раз окинула взглядом перрон, но Виктора Ивановича нигде не было.       Мария Тимофеевна досадливо поджала губы, чуть нахмурившись, а Пётр Иванович вздохнул и громким театральным шёпотом произнёс:       - Тузя… Или Кузя…       - Что? – Анна Викторовна озадаченно посмотрела на дядюшку.       Мария Тимофеевна досады сдержать не смогла, произнесла резче, чем того приличия предполагали:       - К Аверьяновой он поехал, Елизавете Ильиничне. В очередной раз завещание переписывать.       - В очередной – это в какой? – полюбопытствовал Яков Платонович.       Пётр Иванович поднял глаза к небу, губами зашевелил и пальцы стал загибать, что-то подсчитывая:       - Если я ничего не упустил, то уже в пятый.       - Седьмой, - резко поправила родственника Мария Тимофеевна, - ещё два раза переписывали завещание, когда Вы в Париже жили.       Господин Штольман выразительно приподнял бровь. Его родители к последней воле относились ответственно, оно и понятно, семейство-то немалое, нужно всё расписать и самым тщательным образом подготовить, дабы никого не обидеть, отец тоже завещание переписывал, но всего один раз. А ещё любящие родители, предчувствуя свой конец, написали каждому из своих отпрысков прощальные письма, своего рода последний завет и привет, причём каждому свой, сообразно характеру и роду деятельности чада. Послания, адресованные ему, Яков открыл и прочитал только в Лондоне у Вильгельма, до тех пор не мог, тщательно спрятав их в стопке книг и утаив на самом дне сердца.       - Что же в этот раз приключилось, что Елизавета Ильинична решила духовную переделать? – спросила Аннушка, горя желанием узнать обо всех новостях родного городка. Пожалуй, она даже соскучилась немного по размеренности Затонска и прозрачности жизни его жителей.       Пётр Иванович развёл руками:       - Так я же говорю: Тузю почтенная вдова вспомнила. Или Кузю, котика своего… очередного.       Яков невольно усмехнулся:       - И сколько же их?       Пётр Иванович опять руками развёл:       - Сие есть тайна, неведомая даже хозяйке. Каждый раз, как новый любимец обнаруживается, почтенная госпожа Аверьянова посылает за Виктором Ивановичем и велит ему включить в завещание очередного пушистого наследника.       - А что же, иных родственников у Елизаветы Ильиничны нет? – Яков Платонович не знал обсуждаемой дамы и очень надеялся, что судьба будет милостива и убережёт его от знакомства с этой оригиналкой, но привычка следователя во всём и всегда добираться до сути не оставляла.       Мария Тимофеевна всплеснула руками:       - Да как не быть, есть, конечно! Сын с супругой и их пятилетней дочкой, но они в Затонск только на праздники приезжают, малышка от шерсти задыхаться начинает. Затем ещё племянник, сын покойного брата, тот постоянно в доме живёт. Был студентом столичного университета да, говорят, принял участие в каком-то бунте, его и отчислили.       Пётр Иванович кашлянул. Он прекрасно знал, что молодой Аверьянов просто спустил в карты оставленные ему отцом деньги, работать не захотел и предпочёл поселиться у тётки, алкая богатого наследства. Версия с политическим мотивом ссылки звучала не в пример благороднее, поэтому как оно было на самом деле, племянник никому в Затонске не рассказывал.       - Кроме того, ещё в доме проживает сестрица Елизаветы Ильиничны, с воспитанницей, - продолжала перечислять Мария Тимофеевна, опять вызвав короткий, под кашель замаскированный, смешок у Петра Ивановича, коий был очень хорошо осведомлён, что дама, которую в Затонске все считали старой девой, мужа никогда не имевшей, долгое время была содержанкой одного богатого банкира в Париже. Потом старик умер, и его родственники указали любовнице и её малютке-дочери на дверь. Дама перебралась в Петербург, какое-то время послужила там в доме терпимости, а затем, когда дочка подросла, приехала в Затонск, сказав, что взяла себе воспитанницу, дабы не коротать старость в одиночестве.       - Ещё Елизавета Ильинична дала кров своей старой тётке, у коей дом в Саратовской губернии при пожаре сгорел, - Мария Тимофеевна мысленно посчитала обывателей дома госпожи Аверьяновой, - да вот, пожалуй, и всё. Слуг я не считаю, Елизавета Ильинична и сама не знает, сколько их у неё.       «Бедлам», - подумал Яков Платонович, невольно вспомнив дом родителей, в коем всё и всегда располагалось на своих, единожды установленных, местах. Конечно, пятеро мальчишек и одна, ни в чём братьям не уступающая, девчонка регулярно являлись камнями, запускаемыми в тихий пруд, то громко о чём-то споря, то проводя какие-то опыты с экспериментами, а то и подравшись, кулаками доказывая правоту собственных предположений. Но их возня, взбаламучивая на краткий миг покой в доме, не могла расшатать устои порядка и спокойствия, основой коего являлась сама Марта Васильевна.       Штольман вздохнул, вспомнив мягкий, негромкий голос матери, её светлые глаза, взирающие на супруга и чад с безграничной нежностью и любовью. Марта Васильевна ни единого мига не сомневалась, что у неё самый лучший муж и самые замечательные дети, даже когда сыновья являлись домой перемазанными как прах и больше похожими на разбойников, чем на благовоспитанных молодых людей. Эту свою незыблемую веру матушка передала детям, каждый из них твёрдо знал: какие бы тучи не сгущались на горизонте, какие бы шторма не бушевали вокруг, они со всем справятся. А если у самих сил не хватит, на помощь придут родные либо же иные хорошие люди, коих на свете гораздо больше, чем людей дурных. И даже в самые мрачные часы невзгод и испытаний в глубине души, в самом потаённом уголке сердца, куда лишь Аннушка смогла пробраться, жила у Якова Платоновича эта вера в лучшее. И сейчас живёт, подпитываемая любовью супруги и теплом, на кое так щедры братья и сестрица с их семействами.       - Яша? – Аннушка своим любящим сердцем безошибочно уловила светлую грусть мужа, с волнением заглянула ему в глаза. - Что-то не так?       Ещё не так уж и давно, каких-то три года назад, Яков Платонович ни за что не стал бы поверять свои размышления о семье, кои хранил трепетно, словно Кощей либо дракон злато. Сейчас же он лишь чуть смущённо улыбнулся, затеребив по привычке левый манжет и ответил:       - Родителей вспомнил.       - Они у тебя хорошие, - Анна Викторовна улыбнулась, вспомнив призрачных родственников и добавила, - и очень тебя любят.       Лицо Штольмана озарила улыбка. Не официальная, чуть приподнимающая уголки губ и оставляющая холодным взгляд, а ясная и чистая, словно озаряющая и согревающая всё вокруг. Пётр Иванович, случайно поймавший эту улыбку, поспешно отвернулся, словно бы увидел что-то для чужих глаз не предусмотренное. А ещё господин Миронов с лёгким сожалением подумал, что, пожалуй, зря он так цепей Гименея-то избегал. Конечно, кому-то они оковы неподъёмные почище кандалов каторжных, но есть ведь и те, для кого это связь бесценная с душой любящей и любимой. Витя-то, вон, тоже счастлив в браке, хоть Машенька у него порой и становится воительницей - надзирательницей.       Не успел Пётр Иванович о брате вспомнить, как тут же его и заприметил. Виктор Иванович сидел на веранде, на коей семейство любило за чаем собираться, и газету читал, листы сердито перелистывая. На звук подъезжающего экипажа господин Миронов от чтения оторвался, и на его сумрачном лице улыбке заиграла, и глаза засияли.       - Папенька, - Анна сама из экипажа выпорхнула, помощи мужа не дождавшись, к отцу подскочила и обняла, звучно в щёку поцеловав, - как же я рада тебя видеть!       - Взаимно, - Виктор Иванович на миг дочь отстранил, окинул взглядом внимательным, изучающим, убедился, что Аннушка, как говорится, цветёт и пахнет и собой вполне благополучна, и снова к груди её притиснул. – Я тоже рад тебя видеть, дочка.       - Все за стол, - распорядилась Мария Тимофеевна, начиная приятные хлопоты по приёму дорогих гостей. – Прасковья, завтрак неси!       - Нам бы умыться с дороги, - Яков Платонович смахнул с рукава дорожную пыль и добавил. – И переодеться.       - Я провожу, - Анна восторженно, словно маленькая девочка, получившая большой рождественский подарок, захлопала в ладоши, - идём.       Мария Тимофеевна задумчиво посмотрела вслед дочери и зятю, вздохнула, прижалась к мужу, припав головой к его плечу:       - Любит она его, это давно было понятно. А он её любит? Как думаешь?       - Любит, - уверенно ответил Виктор Иванович и добавил с тихим вздохом, - больше жизни.       Пётр Иванович опять вспомнил улыбку Штольмана и молчаливо с братом согласился. А ещё посмотрел на брата с женой, прислушался к счастливому, точно перезвон колокольчиков на лугу, смеху Аннушки, долетающему из дома, и с особой остротой ощутил собственную неприкаянность на этом свете. Может, стоит жениться, взбаламутить болотце Затонска, ведь ещё и не так стар? Пётр Иванович крякнул, налил себе коньячку, благо Мария Тимофеевна, разомлевшая от приезда дочери и крепких объятий мужа, бдительность утратила, и разом осушил рюмочку. Право слово, любовь - словно простуда, так и разливается в воздухе, заражая всё вокруг, впору нос и рот, как советует в таких случаях доктор Милц, платком закрывать!

***

      Приготовленные для дорогих гостей комнаты Аннушка нашла без труда, матушку-то она хорошо знала. Мария Тимофеевна приказала проветрить и как следует протопить комнату дочери и ещё одни покои, соседние, в коих, по изначальной задумке матушки, дочка должна была рукоделием заниматься да переписку вести. Анна же всем занятиям, приличествующим благовоспитанным барышням, предпочитала спиритизм да катание на велосипеде, а потому в комнату если и заглядывала, то только в компании Марии Тимофеевны, под её строгим надзором и чутким руководством.       «Теперь всё будет иначе, - Анна Викторовна провела пальчиком по полке с книгами, выглянула в окошко, - эта комната станет моей самой любимой, ведь она Яшина».       Яков обнял жену, уткнулся лицом в пушистые завитки на макушке, Анна в ответ всем телом прижалась к мужу, наслаждаясь излучаемыми им теплом и силой, такими родными и желанными.       - Аня, - прошептал Яков, расстёгивая маленькие пуговки на лифе жены.       Анна подняла на мужа сияющие голубые глаза, прошептала хрипловатым от сдерживаемых чувств голосом:       - Нас родители ждут.       - Я знаю, - выдохнул Штольман, целуя супругу в плечико.       Анна вздохнула порывисто, потянулась, снимая с мужа сюртук и слегка досадуя, что нельзя разом и от рубашки его избавиться.       - Аня, - Яков чуть отстранился, восхищённо глядя на жену, - драгоценная моя… Люблю тебя.       Анна прижалась к мужу, припала к его губам, но сладкий миг единения нарушил стук в дверь и голос горничной:       - Анна Викторовна, Яков Платонович, Мария Тимофеевна прислали сказать, что завтрак готов, все уже собрались, только вас и ждут.       - Маменька, - с нескрываемой досадой прошипела Анна, - вот ведь, как нарочно, право слово!       Яков негромко рассмеялся:       - Готов ручаться, что нарочно, Мария Тимофеевна крайне строга в вопросе приличий.       Анна сердито глазами сверкнула, став в этот миг такой хорошенькой, что Яков не стал бороться с соблазном. Привлёк жену к себе, поцеловал, но потом всё же нашёл силы отстраниться и хриплым от сдерживаемой страсти голосом прошептать:       - Нужно идти. Нехорошо заставлять себя ждать.       Анна вздохнула тоскливо, чуть подрагивающими пальчиками застёгивая и поправляя платье. Право слово, маменька никак не хочет принять тот факт, что дочь её уже не просто взрослая, а ещё и замужняя дама, продолжает опекать и о чести заботиться! Словно боится, что Яков Анну соблазнит, потом наиграется ей, словно куклой какой, и бросит! Да, такое случается, даже в Затонске тихом и то пару раз было, но нельзя ведь всех мужчин по паре негодяев судить! Это же глупо, в конце-то концов!       Когда Анна Викторовна и Яков Платонович спустились к завтраку, Виктор Иванович с братом благородно сделали вид, что не заметили небрежно застёгнутых пуговок на лифе Анны и того, что рубашка господина Штольмана была расстёгнута едва ли не до середины груди. А уж то, что молодые люди, которые поднимались к себе переодеваться, спустились вниз в той же самой одежде, и вовсе внимания не заслуживало. Как говорится, в родном доме супругам, чей союз освящён церковью, уместно всё. Самое главное, что спустились и даже одетые, а всё остальное - детали, кои из виду можно и должно упустить. Впрочем, Мария Тимофеевна была более консервативна и, улучив момент, шепнула дочери о беспорядке в её платье. Анна вспыхнула, резво поднялась, словно заметила что-то интересное за окном, и спешно застегнула пуговицы как должно.       - Виктор, объясни, что за поветрие в Затонске с причудливыми завещаниями? – Петра Ивановича чужие причуды волновали мало, своих хватало, но нужно же было отвлечь внимание Марии Тимофеевны от Анны и Якова, а то она над ними коршуном кружит, даже поесть толком не даёт!       Виктор Иванович досадливо поморщился и даже рукой махнул:       - И не говори, Петя, прямо беда с этими духовными, каждый на свой манер чудит. Госпожа Аверьянова своё завещание чуть ли не по три раза в день переписывает, Уварова - та вообще наотрез отказывается даже мне, адвокату, свою последнюю волю озвучивать, боится, что как только кому-нибудь о завещании скажет, в тот же день всенепременно умрёт.       - Что же она такого написала, раз уверена, что за это её всенепременно убьют? – усмехнулся Яков.       Анна прыснула, но под строгим взглядом матери выпрямилась и чинно продолжила завтрак, про себя досадуя на несправедливость мира, в коем мужчинам позволяется гораздо больше, чем дамам.       Виктор Иванович руками развёл:       - Сие мне неведомо. А сосед её, Тимофей Тимофеевич, и вовсе учудил: созвал полный дом родственников, близких и дальних, всех тщательно переписал и постановил, кто, мол, в течение месяца себя самым наилучшим образом зарекомендует, тот самым достойным наследником и станет.       - И что на кону? – Пётр Иванович отпил чаю, с интересом покосился на брата. – Ради чего целый месяц наследники радеть будут?       - Всё состояние господина Волкова оценивается приблизительно в полтора миллиона.       - Ого, - Пётр Иванович даже присвистнул, но тут же под строгим взором Марии Тимофеевны сконфузился и прижал руку к губам, - pardon. Сумма немалая, надо полагать, родственники из кожи вон лезть начнут, чтобы её заполучить. Как бы в погоне за состоянием до душегубства не дошли.       - Один уже из игры выбыл, - Виктор Иванович досадливо покачал головой, ему, человеку благородному, претила затеянная старым господином Волковым игра. Чай, не с куклами забавляется, а с живыми людьми, а они молча да беспрекословно долго терпеть не станут!       - И кто же таков? – заинтересованно спросил Яков Платонович.       - Незаконнорождённый сын Тимофея Тимофеевича, некий граф Андрей Александрович Солнцев.       - У старика Волкова был роман с графиней? - изумился Пётр Иванович.       Виктор Иванович покачал головой:       - Нет, графиней матушка Андрея Александровича стала в браке, до этого была красивой и образованной, но бесприданницей.       Мария Тимофеевна, коей беседа за столом нравилась всё меньше и меньше, поскольку становилась всё более неприличной, воскликнула:       - А в поместье князя Разумовского хозяева новые въехали!       Яков Платонович чуть сжал губы, воспоминание о том, как Кирилл Владимирович дерзнул за Анной ухаживать, по-прежнему царапало сердце острой иголочкой ревности. И ладно бы он любил Анну Викторовну, так ведь нет, присватался к ней исключительно из-за дара медиума да ещё, чтобы его, Штольмана, позлить. Кирилл Владимирович никогда, ни единым словом не давал понять, что знает о своём родстве с Яковом Платоновичем, но при этом при каждом удобном случае норовил уколоть Штольмана, причинить ему боль - если не физическую, то душевную. Была ли это неприязнь к успешному следователю или же ревность, Яков Платонович не знал до сих пор. Вполне возможно, что и всё вместе. Штольман чуть качнул головой, прогоняя неприятные воспоминания, и прислушался к беседе за столом, но она оказалась тоже весьма щепетильна.       - Ходят слухи, что родне дальней, что в поместье въехала, нужно наследством поделиться, - таинственно вещал Пётр Иванович.       - С кем это? – удивилась Анна, начисто игнорируя недовольную гримасу матушки. – У Кирилла же Владимировича детей не было.       - Зато у папеньки его были, - победоносно провозгласил Пётр Иванович, - один так точно. Его до сих пор найти пытаются, да что-то всё никак не ладится. Яков Платонович, а может, Вы займётесь поиском этого наследника? Говорят, весьма достойный человек, вроде как даже в Вашем, сыскном ведомстве служит.       Штольман сдержался, даже бровью не повёл. Проглотил пирожное, так и норовящее встать комом в горле, сделал глоток чаю, чашку без единого стука на блюдечко опустил и после этого невозмутимо ответил:       - Благодарю за предложение, Пётр Иванович, но мы приехали сюда отдыхать. У нас отпуск медовый.       Признавать своё родство с Разумовскими Яков Платонович не собирался. Он - Штольман, его отец - Платон Карлович, сие факт доказанный и утверждённый, а как оно всё на самом деле - вообще никого не касается. Мёртвых, как известно, с погоста не носят.