Если я скажу «Да»?

      Жизнь подростка бывает действительно тяжёлой: к примеру, они могут впасть в длительную депрессию из-за неразделенной любви, которая толком не началась; другие — из-за родителей, непонимающих их совсем; могут даже из-за сложных отношений в классе, где их непонятно за что оскорбляют сверстники.       А у меня всё иначе.       Она была ужасной ещё с самого рождения: моему отцу и матери было только по шестнадцать, когда я только родился. Моя мать, после рождения, уехала в другую, неизвестную страну со своими родителями, забыв про меня и несостоявшийся любовника.       Когда я чуть подрос, мой отец, Икусаба Ома, за каждую мелочь, будь это шорох рядом с ним, глумился. Но мне оставалось лишь терпеть, сдерживая слёзы. Таким, хоть и не самым лучшим образом, я научился лгать людям и отлично прятать свои истинные эмоции на дне сознания.       Когда мне было четыре, отец часто ночевал вне нашего дома у каких-то шлюх, иногда привозил даже, пьяно еле выговаривая: «это твоя будущая мамочка», а позже, утром, избивали меня весело. Они, мои будущие мамочки, сразу исчезали, пока через неделю появлялись новые.       Когда отца долго не было, я учился готовить и, если честно, выходило ужасно, но с каждым разом у меня получалось всё лучше и лучше.       Когда мне было пять, он привёл молодую женщину с её сыном, приблизительно являющийся моего возраста. Мальчишку звали Шуичи Сайхара, который оказался старше меня на год. Я хотел с ним подружиться, но когда он только взглянул на меня, я заметил ненависть. Он меня возненавидел моментально. К слову, отец полюбил его сразу и Шуичи даже был на него похож: вечно толкался, бил и унижал, в целом. Но именно его мать стала лучиком в нашем, когда-то холодном, доме. Она постоянно тепло смотрела мне в глаза, улыбалась и каждый раз успокаивала после очередной издёвки Шуичи. Мачеха пыталась объяснить своему родному сыну, что так поступать нельзя и каждый раз он со злобой соглашался, продолжая ненавидеть меня всё сильнее и сильнее.       Я очень хотел подружиться с ним, ведь в детском саду у меня совсем не было друзей, но он мне всегда отказывал, презрительно глядя. Я был в отчаяние, но всё равно пытался.

***

      Сегодня седьмое сентября. День рождение у Шуичи.       Я с мамой приготовил ему подарок: набор европейских сладостей и пятьсот метров игрушечной трассы.       — Не бойся, он скоро с тобой подружится. — благодушно проговорила она, гладя по макушке.       — Я не боюсь, просто немножко волнуюсь, Майзона-сан. — ответил я, слегка нервно улыбаясь.       — Так, никаких «Майзона-сан». Я тебе уже мама, как-никак. — сказала она в ответ, малость хмурясь, что между её бровей образовалась маленькая складочка.       — Хорошо, мама. — сложно выговорил я, глотая воздух.       На самом деле, я её не считал никакой мамой, ведь... Она может оказаться такой же, как и все остальные женщины. Но в такие моменты, когда она просит называть её мамой, мне очень приятно и как-то по-своему сладостно.       Мама смотрела мне в глаза пару минут, а потом прошептала, улыбаясь мило:       — Иди к Шуичи, а я за вкусным тортиком. — она ушла за дверь кухни.       Поднявшись по лестнице, я волновался и неуверенно дёргался около комнаты сводного брата, но, тяжело вздохнув, постучался и стал ожидать реакции. Я услышал шаги и уже услышал недовольное бурчание. Он вышел, недовольно фокусируя взгляд:       — Ты? Чего тебе нужно? — спросил тот без настроения.       — У тебя ведь сегодня день рождение и я хотел бы... — я говорил достаточно тихо и робко, надеясь, что он меня выслушает, но нет, он снова меня перебил, смотря по-обыкновенному ненавистно.       — Мне от тебя ничего не нужно. — вставил он резко, разворачиваясь на пятках, намереваясь закрыть дверь.       — Но Шуичи-чан... — отозвался я, желая его малого внимания.       — Не называй меня по имени! — выкрикнул он, после осознания слов, и развернулся ко мне, открывая нараспашку дверцу. Оглядев меня свирепо, он отобрал подарок и им же швырнул в меня. Послышался характерный звук.       — З-зачем ты это делаешь? — я охнул от неожиданности и мои резкие слёзы чуть не вырвались наружу из под лживого лица.       — Ты мне не нравишься. — сказал он, как отрезал, всматриваясь враждебно в моё лицо.       — И чем же я тебе не угодил? Что я сделал не так?! — перешёл я на крик, выпадая из сдержанной лицемерности.       — Заткнись! — он был ошарашен, что было заметно.       — Нет, я не заткнусь! Я хочу узнать причину, почему ты меня ненавидишь! — воскликнул я, а слёзы уже сами собой начали кататься вниз, по красным щекам, заставляя меня задыхаться от переполненных эмоций.       — Заткнись ты!       — Не..! — я хотел продолжить, но нет.       Он повернулся ко мне и толкнул. Видимо, Шуичи забыл, что за моей спиной длинная лестница.       Последнее, что я услышал – пронзительный крик матери,       Последнее, что я увидел – дверь в комнату Шуичи,       Последнее, что я сказал – имя моего брата.       Ах, Шуичи, зачем же ты это сделал?

***

      Я проснулся в непонятном помещении. Всматриваясь в чисто белый потолок, я приметил, что он немного осыпавший. Повернув тяжко голову, заметил окошко, задвинутое плотными шторами: маленькие струйки света проникали в комнату.       Как я догадался, я был в больнице. Это была одиночная, но довольно-таки большая палата.       Я услышал чьи-то всхлипы рядом, поэтому огляделся. Резко почувствовал на руке чей-то вес, словно головы. Это была мама: заплаканная, винящая лишь себя и просящая меня проснуться. Ей было настолько плохо, что я почувствовал как простынь стала мокрой из-за её слёз.       Я не знал как действовать, что молчал и смотрел на грустную маму, замерев вовсе.       Когда она стихла, то подняла голову и застыла, заглядывая мне в глаза с надеждой. Спустя секунду осознавания, она завизжала с видной улыбкой, пока слёзы всё текли и текли.       — Проснулся... Он проснулся!.. Проснулся!.. — кричала она радостно. Резко вскочив, она вышла из палаты, зовя: — Доктора-доктора!       Я сидел неподвижно, не зная, что делать, но резкий толчок в дверь заставил дрогнуть, все мысли поставив на стоп: на пороге стояла женщина в медицинском халате, с саквояжем в руках, одеты на которых резиновые перчатки. Волосы по-рутинному собраны в пучок; на глаз, лет ей около сорока.       Она медленно подошла и поставила небольшую сумку на стол, спрашивая с лёгкой и ласковой улыбкой:       — Привет, как тебя зовут? — она села рядом, пока мама только подходила. Вероятно, медработница уже знала моё имя и пыталась лишь разрядить обстановку, но я молчал.       Я хотел уже было поздороваться и назвать своё имя, но когда я произносил уже готовый в мыслях текст, то не услышал ни одного звука, похоже на слово, а лишь жалкое кряхтение, отдающее некоторой болью в горле.       Мама в растерянности посмотрела на медработницу, но когда заметила удивлённые глаза той, повернулась ко мне. Они смотрели на меня с ужасом и растерянностью. Женщина тихо прошептала, всматриваясь в моё бледное лицо:       — Только не это... — слегка нахмурившись, она встала, обдумывая что-то в голове.       — Что такое? — спросила мама, изредка нервно поглядывая на меня.       — Это то, чего мы так боялись... — мама тяжело сглотнула: она не хочет этого слушать. Врач, прижимая руки к груди и пряча глаза, объяснила: — При падении он ударился той областью мозга, отвечающей за речь.       — Ох, боже. — Майзона-сан, открыв глаза слишком широко, растерялась и водила глазами туда-сюда, потерянно размышляя. Я не хотел видеть, как мама страдает из-за меня, поэтому потянулся к ней, взяв аккуратно за ладонь и слабо улыбаясь. Она грустно посмотрела на меня и улыбнулась также, но только с лёгкой горечью в глазах.       — Вы сильно не пугайтесь: он пусть и в скором времени не сможет произносить что-либо, но вам стоит попытаться, выполняя с ним упражнения. — говорила она, пока мама внимательно слушала. — Если же это не поможет, можно сделать операцию.       Они трудно молчали, но Майзона-сан спросила, слегка подбодрившись:       — А какие упражнения?       — Пройдите к логопеду, пожалуйста. Но если вам интересно моё мнение, то предупрежу вас сразу: от этих заданий – не будет никакой пользы, особенно, в его случае. — она перевела взгляд на меня, а после добавила: — Лучшим решением будет сделать операцию.       — Спасибо вам огромное. — она улыбнулась, — Можете нас оставить, пожалуйста?       — Да, конечно. — проговорила женщина, напоследок сказав: — До свидания.       — До свидания.       Дверь захлопнулась. Мама повернулась ко мне, пока в её внутренней оболочке глаз плескалось море слёз, державшиеся до последнего: она заплакала, сильно и долго. При виде этого, мне было сложно, ведь... Именно эта женщина подарила мне первое, настоящее счастье. Я плакал, потому что понимал и знал: если она уйдёт, уйдёт и моя маленькая часть самого себя.       — Не плачь, моё солнце, ты ни в чём не виноват. — говорила Майзона-сан сквозь слёзы, — Прости меня и, пожалуйста, не держи на своего брата зла. — я кивнул, заглатывая слёзы в глотку. — Спасибо. Я рада, что ты понимающий. — она улыбалась, проговаривая еле-еле: — Я так тебя люблю, Кокичи.       Она обняла меня совсем душевно, что заставляло меня рыдать всё сильнее.       Как я буду общаться с людьми? Как я буду дальше?..

***

POV Шуичи

      Всю свою сознательную жизнь я ненавидел своего отца. Когда я родился на этот свет, отец привёл свою любовницу, которая была на шестом месяце беременности. Мне же был только месяц.       Отец отдавал ей все свои денежные средства и не чувствовал никакой вины и похожих чувств, а мама же была слабохарактерной, поэтому постоянно молчала. Когда мне было четыре месяца, моя сестра родилась и папа нас оставил. Через год он умер, попав в аварию.       Моя мама, повторяя эту историю раз за разом самой себе, плакала в своей комнате, стараясь быть тише, дабы мы не проснулись. Я слышал её и всё понимал, вконец просто убежал в комнату, возненавидев его по-настоящему.       Когда мне было почти шесть лет, она познакомилась с одним мужчиной: он был очень приятный и всегда улыбался мне и моей маме. Оказалось, что у него есть сын, который младше меня на год. И, меня всегда удивляло, почему он у нас мог беззаботно спать третьи сутки подряд, если у него нет жены и даже няни? Он же был дома совсем один и без присмотра.       С Омой-сан мы быстро подружились.       Когда мне мама сказала, что я поженюсь на нём когда-то, я был рад этому: ещё с детства я понял, что меня особо не привлекает противоположный пол, как у остальных мальчишек и, сказав про это маме, она добро тогда улыбнулась и сказала, что рано об этом думать и предложила, что если до тринадцати лет это не изменится, я ей всё расскажу.       Когда мы зашли в дом Омы-сана, моего нового папы, я увидел маленького мальчика с фиолетовыми, неаккуратными волосами. Тогда я окончательно понял, что люблю парней. И ведь, это так странно, если судить по моим действиям.       Моя постоянная проблема была в том, что я не умел показывать чувства, выражающие любовь. Я лишь издевался над ним, понимая при этом, что приношу ему лишь никчёмную боль, но никак не смог ничего изменить.       На своё день рождение, я всё думал и думал в своей комнате, что вспомнил нечаянно о словах папы: мальчик ни за что не должен любить мальчика.       И ведь я поверил, что отношусь к неправильным людям. Я плакал долгое время, но когда в мою дверь постучались, я моментом успокоился. Открыв дверь, я заметил его, Кокичи, улыбающийся привычно счастливо и тянувшийся ко мне подарок. Я был рад и малость растерян, но, как уже говорил ранее, показывать простую симпатию я не умел и вместо того, чтобы поблагодарить или просто взять подарок, я совершил глупую, но самую значительную для его собственной жизни ошибку.       Я испортил жизнь своему любимому человеку.       Когда мама пришла домой с Кокичи, то я заметил, что тот молчал не то, что со мной, а со всеми: с мамой, с папой и со мной. Подумал, обиделся на меня и старался так же молчать, пока не услышал случайно разговор родителей на кухне:       — Он всегда проблемным был. — послышался сердитый мужской голос, — Ещё с рождения.       — Не говори так! Он же твой родной сын! — возмущалась, как я догадался, мама.       — И что с этого? Теперь я должен ему десять штук отдать для ненужной ему операции, чтобы он, блять, мямлить снова начал? Мне и так его голос надоел!       — Дорогой, ты ведь понимаешь, что теперь над ним будут всегда издеваться? — более ласково проговорила мама.       — Ну и? Наверняка, он уже привык к издевательствам из-за твоего родного сыночка. — буркнул недовольно отчим, но уже гораздо спокойнее. — Так он и ещё довёл всё до этой ситуации.       Что? Из-за меня? Из-за меня он не может говорить?       Я прижался к стене, ломано повторяя фразу, но, оклемавшись, я негромко убежал в комнату Кокичи-куна. Я толкнул дверь и вбежал, глазами выискивая его, но он мирно спал. Я был очень зол, поэтому, быстро подпрыгнув на кровать, разбудил его. Он развернулся ко мне и, тяжело открывая глаза, пытался фокусировать на мне взгляд и узнав меня, из его уголков глаз появились слёзы.       — Эй, Кокичи, не плачь, прошу. Я... Прости меня. — проговорил тяжело я, собираясь его обнять.       Он аккуратно отпихнул меня и подбежал к письменному столу за бумагой и ручкой. Он быстро что-то начеркал, путаясь в словах, и дал мне прочитать: «Я не обижаюсь на тебя, Шуичи! Я сам к тебе приставал, И, если хочешь, мы можем так общаться»       Я кивнул с улыбкой и обнял его: крепко-накрепко, что уловил вкусный запах с его фиолетовых и таких же неаккуратных волос.       С того дня мы стали вместе не разлей вода. Мама очень радовалась и каждый раз счастливо смеялась с нас, а папа был, как всегда, суров и лишь редко обращал на нас особое внимание. Я делился с ним игрушками, а он со мной вкусными сладостями. Было так приятно видеть, как он светло улыбается, но, как говорится, это было простым затишьем перед бурей.       Этот день стал переломным в нашей семье. В тот день папа с братом ехали домой от логопеда, а мы с мамой, к их приходу, готовили кексы, ведь Кокичи их очень любил.       Их слишком долго не было. Мама начала переживать, потерянно говоря себе под нос: «Только не как с ним, только не как с ним...», и я понимал о чём она, но старался отгонять эти мысли и думать о хорошем, но никак не получалось: сердце бешено стучалось, что жутко болело. Позже маме позвонили из больницы и тогда она помрачнела и, кажется, опустошилась вовсе. Она быстро убежала в свою спальню и, переодевшись, взяла сумку, напоследок сказав со скудной улыбкой:       — Шуичи, будь хорошим мальчиком. Я пойду забрать Кокичи и вернусь совсем скоро.       — А где Ома-сан? — у меня сумасшедше бегали глаза: я не знал, о чём думать и стоит ли вообще.       Она помедлила с ответом, глотая ком, застрявший в горле:       — Он больше не вернётся.       Мама никогда мне не врала, придумывая глупые истории, что папа где-то в космосе и говорила мне всегда только правду. И Ома-са... Папа умер? Неужели только мне так везёт?       Через два часа они вдвоём приходят и оба плачут. Похороны были не следующий день. Кокичи ещё сильнее замкнулся в себе. Это был первый раз, когда мама не рассказала, что случилось.