Мелодия на смертном одре.

25 октября.

В мире, где медицина способна справиться с самыми страшными заболеваниями, она оказалась бессильной перед раком. Светловолосая девушка с длинными пальцами, изящно припала к инструменту, играла романтическую мелодию. Закрыв глаза, она полностью погружалась в музыку, нежно улыбаясь. Весенний ветер ласкал её, и я понял, что влюблён. Но в кого? В неё или в её великолепную игру? Мне было всего лишь двадцать, когда я поступил в музыкальный институт. Мне удалось поразить экзаменаторов, среди которых была она — девушка, давно страдающая от болезни, но скрывающая это от всех. — Не может быть, — её бархатный голос пронзил меня, — так вы самоучка? Я кивнул, пытаясь прочитать хоть одну строчку, но слова путались. Она, старше меня на три года, начала играть на пианино, слабо улыбаясь, нажимая клавиши с заметной неохотой, замирая на мгновения. — Прости, — извинилась она, прикрывая рот, пытаясь настроить себя на игру, — начнём заново? Её лицо было бледнее, чем вчера, но почему она продолжала ходить на учёбу? Неужели для этой женщины нет ничего важнее музыки?

1 ноября.

Она продолжала приходить на занятия, чтобы помочь мне освоить эти ужасные ноты. С каждой минутой её пальцы становились всё слабее. Почему ты просто не перестанешь? — Мари, — обратился я к ней, замечая её полные боли глаза. В ответ она лишь улыбнулась. — Леви, у тебя отлично получается для первокурсника, — похвалила меня девушка, продолжая свой урок.

29 ноября.

Носит косынку? Неужели всё настолько плохо? Глядя на её дрожащие руки, мне захотелось задать прямой вопрос: — Что ты хочешь сделать перед смертью? Этот вопрос удивил её, и она заплакала, уткнувшись в моё плечо. Это было слишком прямолинейно и странно спрашивать у молодой девушки, которая только начинает свою жизнь.

1 декабря.

Мы встретились за пределами института. Мари, как всегда, слабо улыбалась, стараясь скрыть свои выпавшие после облучения волосы. Играя возле автомата с игрушками, она сказала, что хотела бы послушать перед смертью Рахманинова и Джонни Мэтиса — американского певца. А ещё она мечтала побыть с человеком, который ей нравится. — Вот он, — прохрипела она, садясь рядом с надгробием и замолкая на час, а может, и на два. Она вспоминала своего отца, молча, изредка поглядывая на меня. Опять эта фальшивая улыбка... Как же она раздражает! — Леви, а тебе свойственно улыбаться? — спросила она, чувствуя слабость. Вставая, она вцепилась в меня, уткнувшись носом в моё плечо. Неужели ей это нравится?

12 декабря.

Она пригласила меня на ужин, и я не стал отказываться. Надев только что купленный парик, Мари смущенно отвела взгляд и предложила сыграть «Итальянскую польку» Сергея Рахманинова. Неужели он ей действительно так нравится? Выпрямив свои тонкие крылья, девушка начала играть, слегка прикусывая губы. Возможно, её исполнение было неидеальным, но пианистка смеялась и предлагала потанцевать. — Леви, тебе свойственно улыбаться? — спросила она вновь, нежно сжимая мою рубашку. Её глаза на мгновение оживились, и на лице вновь появилась эта странная улыбка. В комнате пахло лекарствами, как бы она ни старалась избавиться от этого запаха, открывая окна. В воздухе витал лёгкий аромат её последних духов. Её стройная спина и лёгкость в движениях очаровали меня. — Тише, тише, — проворчала она, пытаясь вырваться из моих объятий. Я, как дурак, стянул с неё длинные волосы, позволяя парику упасть на пол. Это ещё больше смутило её.

14 декабря.

Эта девушка не отвечает на мои сообщения, хотя я уже извинился перед ней. В понедельник она не пришла на встречу и не выходит на связь, а ведь ещё недавно она прогнала меня со слезами на глазах, глупая женщина. — Слишком быстро! — прервал мои размышления преподаватель. Фыркнув, я продолжил играть мелодию, но мысли о ней не покидали меня. Вдруг с ней что-то случилось?

15 декабря.

Близится Рождество, а с ним и моё проклятое день рождения. Черт бы тебя побрал, Мари! Опираясь на стену и ожидая, пока мастер осмотрит мою скрипку, которая, кажется, всегда покрыта пылью, я написал ей сообщения. Однако она снова проигнорировала меня. — Ненавижу её, — прорычал я, замечая на витрине патефон. Мне пришлось спросить, есть ли у них исполнитель, о котором она говорила. Оказалось, что да. Покупая всё, о чём она упоминала, я начал сомневаться, стоит ли идти к ней.

20 декабря.

Спустя пять дней я снова стоял у многоэтажки. Вглядываясь в открытое окно, я заметил её силуэт. Она снова принимала обезболивающие. Подойдя к домофону, я набрал её номер и стал ждать, пока она откроет дверь. С легким удивлением Мари впустила меня. Разуваясь, она бегала по квартире, как ошпаренная, и предлагала всё, что есть. — Леви, почему ты сразу не сказал? — прохрипела она в панике, убегая в комнату и возвращаясь с каким-то париком. Ей совсем не идёт рыжий цвет. Хмыкнув, я прошёл на кухню, где девушка быстро убирала разложенные лекарства. Поставив тяжёлую сумку на стол, я расстегнул её и вытащил проигрыватель и диски. — Патефон! — удивилась она, поправляя рыжие локоны за ухо и скривив парик. Кивнув, продолжая удивлять больную, мне пришлось поправить парик, приобняв сзади. — Я умру тогда, когда ты улыбнёшься, — прошептала Мари. — Тогда не жди, — заявил я, чувствуя мелкую дрожь от её слов. Она была очень рада, и теперь на её лице вместо глупой улыбки сияла искренняя радость.

22 декабря.

      Я нежно гладил её худощавое тело, любуясь её красотой. Она смущалась, словно не желала выставлять напоказ своё «уродливое» тело. Её последнее желание было абсурдным. Я нежно сжимал её аккуратно подтянутую грудь, целуя в губы, ощущая вкус проклятых лекарств на её устах. Подняв её ногу и уложив на своё плечо, я услышал, как она напевает мелодию. — Ты думаешь, это нормально? — спросил я. — А? — отозвалась она. — Напевать Чайковского, когда мы занимаемся сексом. — Ну, я просто хочу показать, что ещё жива. — Я убью тебя, если ты умрёшь во время этого. Это было странно: странная девушка, странные обстоятельства. Почему именно она? Не в силах больше слушать её напевание, я просто заткнул ей рот.

24 декабря.

Я не думал, что, когда умираешь, хочется ещё больше наслаждений. — Я устал, — сказал я. Мари кивнула и, не отпуская меня ни на секунду, оседлала меня. Она будто хотела вытянуть из меня все жизненные силы. Опять этот проклятый парик! Даже он линяет. Я вытащил рыжий волос изо рта и, смущая её, стянул парик с головы. — Леви, отдай парик! — воскликнула она. — Что такого в том, что ты лысая? — спросил я. — Уродство, — ответила она. Остановившись, она попыталась сдержать подступающие слезы. В её взгляде читалось желание вернуть свой прежний облик, но она выиграла этот проклятый рыжий холм.

25 декабря.

      Даже в мой день рождения я чувствовал себя так, словно меня кто-то насилует. Вновь на губах ощущался вкус лекарств. С утра ей было плохо, днём гораздо лучше, но что будет вечером? Она лежала на одинокой кровати, укрывшись одеялом, и слабым, слегка писклявым голосом попросила меня сыграть на пианино. Я понимал, что пришло время, и, затушив сигарету о пепельницу, сел рядом, чтобы исполнить её желание. Я вставил пластинку в патефон, и в тёмной комнате заиграла старая песня. Прислушиваясь к Мари, я услышал, как она тихонько подпевает.

Иногда мы идём рука об руку с морем И мы вдыхаем прохладный соленый воздух, Чудесный, Замечательный Ты поворачиваешься ко мне с поцелуем в глаза И у меня сердце трепещет Тогда ваши губы цепляются за мои, это замечательно, замечательно О, как чудесно моя любовь. Иногда мы стоим на вершине холма И мы смотрим на землю и небо Я обращаюсь к тебе, и ты растекаешься в моих объятиях Вот и мы, дорогой, только ты и я Какой момент, чтобы поделиться, это замечательно, замечательно О, как замечательно, моя любовь.

— Поставь ещё, пожалуйста. С мольбой в голосе попросила она, вновь напевая мелодию, а затем назвала её: — Рахманинов, Concerto No. 2 In C Minor, Op. 18 — Moderato. Произнеся эти слова на английском, девушка с лёгкой улыбкой наблюдала, как я в спешке ищу ноты. — На моём смертном одре сыграй только это, прошу тебя, Леви. С трепетом раскрыв нотную книгу, я коснулся клавиш, дрожащими руками извлекая ноты. — Пусть сыграет мне ещё, этот прекрасный пианист, — хватит, прекрати так говорить, — не жалея своих рук, передаст все без страха, а я усну под замечательный мотив, — сдерживая слёзы, с лёгкой улыбкой, я продолжал играть для своей любимой Мари. Прислушиваясь к чудесной мелодии, дама прикрыла глаза, ожидая свой час. — Ах, Рахманинов, — прошептала совсем истощённая леди, вспоминая прекрасные пальцы юного пианиста. — Спасибо, тебе, Леви. Оборвавшись на середине, я попытался услышать её последние слова, но понял, что она ушла. Эгоистка, настоящая эгоистка. — Я же ещё не улыбнулся? — прикрикнув на спящую вечным сном Мари, я попытался улыбнуться, но чувства взяли верх, заставив меня разрыдаться.

25 января.

Играя на фортепиано и не обращая внимания на своих однокурсниц, я вспомнил о музыке, которая влюбила меня в человека.