Свет заходящего солнца.

      Серые стены не навевали никаких эмоций кроме тоски. Она разъедала тебя изнутри и пробиралась так глубоко и близко к сердцу, что кажется будто ты весь состоишь из неё. Это была стена, которая отгораживала тебя от всего мира. Ты оставался наедине со своими мыслями, наедине со своими чёртиками. В такие моменты тебе не хочется абсолютно ничего. У тебя нет сил встать со стула, или попить воды, или пройтись до кухни. У тебя не было желания что-то делать. Ты не жил, ты просто существовал. В такие моменты, ты был овощем. Хотя даже от овощей пользы было больше, чем от тебя. И тебя это даже не беспокоило, ведь твои мысли направлены совсем в другую сторону, или их вообще не было.       С момента Второй магической войны прошло четыре года. Волан-де-морта уже давно не было, и наконец, наступило светлое будущее. У всех началась нормальная жизнь: работа, семья, быт. Все были счастливы. Кроме Дориана Эйвери. Он уже не был тем юношей, каким был двадцать пять лет назад. Он прожил почти пол века и это заметно сказалась на его внешности: на корнях волос прорезалась седина, на лице появились круги под глазами из-за частых недосыпов, на лбу уже появились морщины, но несмотря на это, он все же оставался красив. Только эту красоту никто не мог оценить по достоинству. Сидя в четырех серых стенах, маленькой квартирке в Лондоне, его навевала тоска. Он сидел на единственном стуле, с погрызенными ножками, в пустой, голой комнате, и думал лишь о ней, о Ливии. Прошло много лет с момента её смерти, но он никак не мог простить себе это, и тем более забыть. Вот уже двадцать пять лет он садился на этот стул, в этой комнате, и смотря в стену, вспоминал её. Вспоминал её внешность, любимые (ненавистные для Ливии) еле заметные веснушки на её лице, тепло любимых карих глаз, озорной смех и добрую улыбку. Естественно, некоторые моменты в его памяти уже ускользали от него, но это не мешало ему думать о ней. О пуффендуйке, что покорила его сердце, о Ливии Норз. Для него она навсегда останется Норз, потому что фамилия гриффиндорца Киллиана Крэга никак не шла её имени, а тем более внешности и характеру. Что он знал о Крэге, так это то, что после Второй войны он женился на Марии Эрман, своей однокурснице, и у них родились двое сыновей — Джонатан и Уильям. Он сумел найти силы жить дальше, без Ливии, а Эйвери — нет. Ему не хватало её как никогда. Без неё он просто существовал. Приходя каждый день домой, в эту старую квартирку на окраине Лондона, он садился на стул и думал, и надеялся на чудо. Но чудо не произошло. Эйвери до сих пор винил себя в гибели девушки, и корил себя. Ему было очень больно и плохо первое время, но сейчас боль прошла, и осталось только тоска. У него были только воспоминания и одна старенькая фотография Ливии и Фила. Она выпала у неё из рук, в ночь перед отъездом из Хогвартса, и он сохранил её у себя. Он понимал своё ничтожество, свою трусость и глупость. Он понимал всё это, но ничего не мог с собой поделать. У него опустились руки уже очень давно.       Сидя на стуле в четырех серых стенах, Дориан Эйвери посмотрел в единственное окно. Лучи заходящего солнца, будто насмехаясь над ним, над его неудачей, дразня его, ослепили эту тусклую комнату. Вдруг его осенило. Все моменты, связанные с Ливией, происходили под свет заходящего солнца: их встреча, время, проведенное на Астрономической башне, прогулки, и смерть Ливии. Теперь он это понял. Этот ненавистный, ангельский свет, который так красил Ливию. Как же было трудно смотреть на него. Он будто злорадствовал. Он следовал за ними всю их короткую историю и был неотъемлемой её частью. Он видел всё. Он успокаивал. Он навевал не только грусть, ненависть, но и умиротворение. Казалось, будто после смерти, Ливия стала этим светом, ведь только с ней ему было так спокойно. Она светила для всего города и ни для кого одновременно. Но Дориан даже не представлял, что теперь каждый следующий день будет приносить столько боли, столько разочарования и грусти, что даже слёз уже не оставалось. Ведь она верила и надеялась на него до последнего. Она могла бы убежать, или отразить его заклинанием, но не стала этого делать. Она была уверена в нём. А он подвел её. Он никогда не простит себя за это. Он дал повод в нем разочароваться. А ведь она пыталась его спасти, направить на правильный путь. И как он отблагодарил её… Он сочувствующе посмотрел на солнце. Лучи его будто улыбались и радовались, умиротворенно озаряя город. И не считая старой фотографии и воспоминаний, что осталось от Ливии, единственное, что она оставила — был свет заходящего солнца.