На перекрёстках

      Бинты туго обхватывают запястья и предплечья, крепко закреплены небольшими узелками под одеждой, и Чуя только водит пальцами по их шершавой поверхности, цепляя коротким ногтем каждый слой.              — Ты когда-нибудь избавишься от этой дрянной привычки заматываться, словно хочешь пойти на пробы новой «Мумии»?              — Никогда, — Дазай широко улыбается, сидя с протянутой рукой, но несмотря на общую расслабленность, взгляд у него цепкий и внимательный. Он следит за каждым движением Чуи, будто сразу одёрнет руку и забьётся в противоположный угол кровати, если тот сделает что-то не так. Но Чуя никогда не ошибается.              С самого начала Чуя никогда не ошибается, когда дело касается Дазая. Это раздражает и трогает одновременно. У Дазая дыхание перехватывает каждый раз, когда Чуя садится рядом, долго гладит по затылку и шее, скользит большими пальцами по коже за ухом, оттягивает в сторону само ухо, когда Дазай совсем размякает, и негромко смеётся.              — Кто бы знал, что ты так легко подпускаешь к себе, стоит погладить за ушком, — фыркает Чуя, берясь за узелок на бинтах на шее. Дазай слегка пригибает голову, помогая освободить себя от лишних слоёв, а когда Чуя заканчивает, притягивает того к себе за пояс и целует куда-то в шею, потирается следом носом о кожу и шумно втягивает воздух.              — Ты же знаешь, что это не так работает, малышка Чуя? — обращение намеренно раздражающее, не реагировать на провокацию не получается.              — Ты же знаешь, что я могу тебя придушить, и мне за это ничего не будет? — Чуя намеренно сильно сдавливает чужую шею пальцами, но тут же отпускает.              Конечно, он знает. Знает, что не каждому Дазай так откровенно подставляется, не каждому позволяет разоблачать себя из бинтов, не с каждым ведёт себя так открыто.              Ни с кем, если быть точнее. Только с Чуей. И от этого в груди разливается что-то светлое, сладкое, тягучее. Может быть, похожее на патоку, но Чуя никогда её не пробовал, чтобы сравнивать.              Чуя сползает по коленям Дазая обратно на кровать, берётся за бинты на его руках и начинает разматывать уже их, пока Дазай, опираясь лопатками на спинку, продолжает внимательно наблюдать. Это их маленький ритуал. Маленький, но каждый раз прошибающий до мурашек и комка в горле, от которого и вдохнуть, и выдохнуть не получается. Дазай терпеть не может раздеваться, ненавидит собственное тело и всегда стремится уклониться от его демонстрации при любых обстоятельствах. Но с Чуей всё по-другому. Чуя вообще другой, отличающийся от всего, что у Дазая когда-либо было в жизни. Он шумный, громкий, невоспитанный — с самого начала. Он чуткий, чувствительный, понимающий — потом, когда Дазай неожиданно открывает в нём новые грани.              С Чуей почему-то не нужно много слов и объяснений. У них всё просто потому, что по-другому и не представляется. По-другому не могло и не может быть. И если в этой вселенной действительно существует судьба, то это наверняка её проделки.              Отбрасывая бинты в сторону, Чуя берёт руку Дазая, тянет к себе и, подняв взгляд на его лицо, касается губами десятки раз распоротого запястья — с грубым и рваным шрамом, с несколькими не такими отвратительными, но всё равно уродливо лежащими на коже белёсыми полосами. Чуя касается губами каждого из них, проводит по предплечью выше, слегка прикусывает кожу там и возвращается обратно, целуя раскрытую ладонь.              — Боже, ты настолько ужасен в этой своей нежности, меня сейчас стошнит, — Дазай старательно кривится, но не игнорирует что-то дрожащее, трогательное, заходящееся в смущающемся восторге, которое каждый раз возрождается внутри него, стоит Чуе провернуть что-то настолько интимное, что кажется гораздо более откровенным, чем весь их секс вместе взятый.              — Заткнись и наслаждайся, пока у меня не испортилось настроение, — хмыкает Чуя, стягивая с плеч Дазая рубашку и снова усаживаясь на него верхом.              Это какое-то особенно важное время — то, когда они остаются наедине, и им обоим не надо куда-то спешить. Чуе — по тёмным и важным делам мафии, Дазаю — по дороге к исправлению своей жизни и ошибок прошлого. И у Чуи получается гораздо лучше, но Дазай всё равно старается, хотя с каждой попыткой усилий для каждого следующего шага приходится прилагать гораздо больше, а желания делать их — всё меньше.              Остаётся только радоваться, что их дороги с Чуей — разные, непересекающиеся — не удаляются друг от друга, а просто идут параллельно. И возможность наблюдать со своей обочины за чужим жизненным маршрутом никто не отбирает.              А иногда случаются перекрёстки. И сегодня — один из них. Без светофора и разметки на асфальте, но на всю ночь и, наверное, даже на завтрак.              Дазай послушно наслаждается. Откидывается спиной на подушку, позволяет себя раздеть, окончательно обнажая от одежды и оставшихся бинтов, подставляется под прикосновения и кусает губы, жмурясь от удовольствия. Пальцами одной руки он небрежно комкает простынь под собой, пальцами второй руки перебирает волосы на затылке Чуи и иногда легонько подбрасывает бёдра, предлагая взять член в рот поглубже. Чуя ему не отказывает, несильно оцарапывает ногтями бёдра в отместку за слишком сильную хватку в волосах, но позволяет толкнуться в горло, принимая до упора.              — Подожди, — Дазай останавливает его, когда понимает, что если они продолжат, то им придётся сделать перерыв — он тоже не железный, а рот у Чуи восхитительно горячий и умелый.              И сам Чуя — горячий и умелый. И восхитительный. Настолько, что желание прижать его к себе прямо сейчас становится таким зудящим, что Дазай поддаётся ему, слабо тянет на себя и одним рывком переворачивает, вжимая в кровать и вклинивая колено между бёдер.              — Ты меня иногда с ума сводишь этими своими выходками, — делится он.              Чуя раскрасневшийся, довольный и возбуждённый. С разметавшимися по подушке волосами, горящими даже в полутьме комнаты глазами и широкой улыбкой.              — Ты и так псих, куда ещё хуже-то? — хрипло спрашивает он, но ответить не даёт, целуя и толкаясь бёдрами в чужой пах.              В этом есть что-то особенное: их грубые и язвительные разговоры, желание ущипнуть словами побольнее, и осторожные прикосновения, ласкающие, нежные и возбуждающие. У них бывает и по-другому: рвано, грязно, с руганью и синяками на коже. Бывает быстро, дергано, впопыхах, потому что на тех перекрёстках есть светофоры, и красный, объявляющий остановку, сменится зелёным, а им двоим снова придётся разбежаться по своим делам.              Но сегодня — нет. Сегодня у них обоих достаточно времени насладиться, растянуть, чтобы потом хрипло дышать и протяжно стонать от удовольствия, оседающего даже на кончиках пальцев.              — Не говори так, а то мне захочется показать тебе, как может быть ещё хуже, — Дазай трётся носом о его плечо, подхватывая одну ногу и забрасывая её к себе на плечо. Пальцы толкаются внутрь готового и разгорячённого тела, и Чуя выгибается, запрокидывает голову и смотрит сквозь опущенные ресницы, закусывая губу.              — Хорошо? — Дазай толкается пальцами ещё раз, разводит их в стороны внутри, растягивает лучше и добавляет смазки.              — Отлично, — по телу Чуи пробегает лёгкая судорога, когда Дазай находит чувствительное место, оглаживает его и довольно щурится, видя реакцию.              — Сейчас будет ещё лучше.              — Ты себе льстишь.              Дазай входит плавно, но одним движением. Останавливается на несколько секунд, ловя ртом шумные выдохи с чужих губ, втягивает в медленный поцелуй, а когда Чуя ему отвечает, забрасывая руки за его шею, начинает сильнее толкаться, но не выводя их на слишком быстрый темп.              В венах плавится и бурлит кровь, в голове тоже полный сумбур, но от этого так хорошо, что стоны сдержать не получается. Они обмениваются ими, вскользь целуясь и хватаясь друг за друга крепче, толкаясь друг к другу сильнее, растекаясь от медленно нарастающего удовольствия. Никто из них не стремится ускорить темп, оставаясь на той границе, когда уже практически невозможно, но всё-таки нельзя.              Качаясь над бездной так долго, сколько позволяет выдержка, но падают с обрыва одновременно от острой вспышки наслаждения, когда Дазай с силой прикусывает кожу в изгибе плеча, а Чуя впивается ногтями куда-то под лопатки.              Боль — это то, что сопровождает их обоих везде и всюду. Она настолько врастает в них, что без неё уже невозможно, несмотря на все старания, нежность и теплоту где-то между рёбер.              Утром Дазай просыпается позже, когда солнце за окном светит слишком ярко, а Чуи в кровати уже нет. Обматываясь простыней, Дазай идёт на кухню, сонно щурясь и потирая глаза, будто большая лохматая дворняга — худая и несуразно длинная — бредёт к хозяину, чтобы тот её накормил.              Чуя что-то колдует над плитой и даже не оборачивается на шаги. Он какой-то донельзя уютный в этой своей рубашке, которую, кажется, целую тысячу лет назад стащил у Дазая, с забранными в небрежный хвост волосами, тоже растрёпанный, но бодрый и уже громкий. Дазай наблюдает за ним, прислонившись к дверному косяку, зевает и мимолётно смотрит на часы.              Через час двадцать ему нужно быть в агентстве, у Чуи через сорок пять минут собрание в Порту, и у них есть в запасе как минимум полчаса. Дазай в пару шагов пересекает кухню, наваливается на Чую сзади, окольцовывая руками его пояс, и прижимается со спины, привычно утыкаясь в изгиб шеи.              Полчаса — неприлично мало, но их с лихвой хватает, чтобы пробормотать то, что следовало, наверное, уже давно. Оно и так витает в воздухе постоянно, трогается пальцами, скользит между строк. И его нужно просто схватить и обличить в слова.              — Чуя, мне кажется, я тебя люблю.              Чуя замирает в его объятиях, но только на мгновение, напрягается в плечах, но быстро расслабляется. Дазаю слышится смешок.              — Только кажется? — Чуя осторожно освобождается, поворачивается лицом и смотрит открыто, с улыбкой и лукавыми смешинками во взгляде. — Кофе будешь?              Дазай думает, что раньше предпочёл бы услышать ответное признание. Может быть, слезливую историю, как о нём страдали вечность и стоптали все ноги в поисках его сердца. Но сейчас понимает, что все ответы ему известны уже давно, ответы ему не нужны, как и Чуе не требуются его признания.              У них слова — это что-то отдельное от чувств. И так правильнее всего — для них.              Дазай трёт щёку со следами от подушки и снова зевает, падая на стул и подбирая простынь с пола.              — Буду.