mal's homework

doesn't matter how many papers i write end of the equation won't be you and i*

***

      Крупные капли продолжают разбиваться о кафель главного холла школы, стекая с чуть отросших, потемневших от тесного контакта с водой волос Бена, который морщится от неприятного ощущения липнущей к разгорячённой от бега коже, холодной и мокрой одежды на теле. Он быстро расстёгивает рюкзак, до этого вальяжно покачивающийся на его левом плече, чтобы удостовериться в целости всего там находящегося, и с облегчением вздыхает, дрожащими пальцами нащупывая ярко-лиловую папку посреди своих учебников и тут же вытаскивая её, прижимая к груди. И всё, о чём он может думать, пересекая холл и полностью игнорируя не особо доброжелательный взгляд школьной уборщицы, это то, что это утро, которое должно было бы несильно отличаться от всех других, предыдущих, в его не особо насыщенной жизни, уже достаточно отвратительное, к сожалению, не только из-за своей мерзкой сущности, для того, чтобы занять в особом списке «ужасных дней» одно из первых мест, примерно между такими «прекрасными» рекордсменами, как его собственный день рождения в прошлом году, который был проведён им в больнице с замечательным диагнозом, поставленным ему его лучшей подругой — Иви, «феерический долбоёб» и со сломанной рукой в придачу, и рождеством четырёхлетней давности, которое он по удивительному стечению обстоятельств тоже провёл в больнице, но уже с ожогами, нанесёнными ему его самовозгоревшимся праздничным свитером с милым оленем и долбанными гирляндами, и почти с таким же диагнозом только уже от всех работников больницы, заставших этакое рождественское чудо в виде заплаканного, напуганного до смерти Бена в обугленных остатках «вязаного чудовища» и с не особо красивыми следами на коже, свидетельствующими о произошедшем. И Бен совершенно не хочет быть драматичным, но ему кажется, что этот день решил попытаться составить всему вышеперечисленному конкуренцию, начавшись просто отвратительно — в шесть утра громким звоном будильника, от которого в и без того разрывающейся от боли голове парня случился Армагеддон и вместе с тем появились мысли об устранении самого себя из жизни, мерзкой простудой, высокой температурой, решившей, судя по ощущениям, расплавить его кости, и чётким осознанием того, что ему, Бену, просто необходимо доползти до школы во что бы то ни стало, — и продолжившись неожиданно начавшимся ливнем, который не предвещал никто, в том числе Бен, находившийся уже на полпути к школе и, конечно, не прихвативший с собой зонт, из-за чего всю оставшуюся дорогу ему пришлось чуть ли не бежать, чертыхаясь про себя и постоянно вступая в лужи. И, вроде бы, все эти страдания не стоили ещё одного «счастливого» дня в «любимой» школе, но Бен потратил двадцать два дня и двадцать одну ночь, чтобы сделать домашнее задание правильно, чтобы выверить каждую букву, проверить каждую цифру и сдать его сегодня, успев в срок. Не своё домашнее задание, конечно.       Бен ругается себе под нос, смотря на наручные часы и понимая, что уже немного опаздывает на «встречу», а потому ускоряет шаг, проталкиваясь через толпу людей, быстро кивая знакомым в ответ на приветствия и пытаясь отыскать среди людей одного единственного человека, ждущего его уже пять минут.       — Мэл, — выдыхает он, видя светловолосую девушку, с непроницаемым лицом подперевшую плечом его шкафчик, — Хэй!       Она поднимает на приближающегося к ней парня глаза, отрываясь от созерцания стены напротив неё, и слабо, будто нехотя улыбается ему.       — Бен, — в качестве приветствия говорит она и кивает головой, отчего непослушные прядки белых волос падают на её лицо, и Бен испытывает почти физическую боль от желания их поправить и заодно, словно невзначай, прикоснуться к мягкой коже Мэл, которая одним движением руки приводит свою причёску в порядок, пристально смотря на запыхавшегося, мокрого парня перед собой, едва заметно морщась.       — Прости, что опоздал и что заставил тебя ждать, просто, представляешь… — начинает тараторить Бен, готовясь пересказать «утренние приключения» в красках, но девушка резко вскидывает одну руку, ладонью к нему, вверх, заставляя парня мгновенно забыть о том, что он хотел сказать, тут же перебивая.       — Ты принёс? — спрашивает Мэл заинтересованно и смотрит внимательно ему в глаза, будто пытаясь найти там ответ, отчего сердце парня сбивается с привычного ритма.       — Да, — Бен улыбается ей и протягивает лиловую папку, — Вот. — Девушка тут же забирает её и прижимает к груди, — Я убедился в том, что всё правильно, даже обошёл некоторых учителей, чтобы удостовериться, но, если ты хочешь, мы могли бы…       — Отлично, Бен, спасибо тебе за тригонометрию, — вновь прерывает она его и резким движением отталкивается от двери шкафчика, принимая вертикально положение, и улыбается ярко, довольно, пряча в уголках накрашенных губ снисхождение, — Скоро звонок, увидимся позже, — И уходит, оставляя его смотреть себе вслед, потому что это фактически всё, что их отношения представляют из себя, каких бы иллюзий Бен не строил. У него тянет в груди, но он улыбается ей в спину, немного глупо, по-дурацки отчаянно. А ещё у него, если подумать, не такое уж и отвратительно утро, несмотря на болезнь, дождь, мокрую одежду и двадцать одну ночь и двадцать два дня, проведённых за домашним заданием Мэл. Хотя, возможно, с этим можно поспорить.

***

      — Спасибо за геометрию.       — Может, как-нибудь сходим…       — Мне пора, у меня испанский, потом увидимся.

***

      — Тут восемьдесят листов, этого должно быть достаточно не то, что для проекта, а для целой диссертации.       — Спасибо за историю, Бен.       — Конечно, может, в след…       — Ох, уже опаздываю на встречу с Одри, увидимся!

***

      — Спасибо за географию.       — Не за что.

***

      И Бен знает, что ничего не стоит таких усилий, не стоит бессонных ночей, собственной упавшей успеваемости и бесконечного числа нервов, потраченных им зря, но ничего не может поделать с собой и собственными чувствами, раз за разом соглашаясь, раз за разом в благодарность получая лишь улыбку, ради которой, кажется, готов пойти на всё, даже если она будет не особо искренней. Он был бы рад всё прекратить, пойти в больницу с очередным ёмким диагнозом от Иви, всеми силами пытающейся его вразумить, и каким-нибудь магическим образом излечиться, получить способность отказывать Мэл, закрывать глаза и не видеть её лицо, не садиться за стол переговоров с совестью, лишь вспомнив взгляд чужих глаз, но, к сожалению, это невозможно, и Бен лишь чувствует, как его сердце в очередной раз разбивается, смотря в спину удаляющейся Мэл, с этой её фирменной прекрасной улыбкой и заевшим «спасибо» в этот раз за английский. Он тяжело вздыхает и как можно быстрее старается добраться до выхода из резко осточертевшей школы, чтобы никто не успел заметить выражения его лица с отпечатком вечной усталости и безнадёжных чувств.

***

      «Влюблённый, слабохарактерный придурок» — и это по словам Иви не просто диагноз, а уже клиника, она говорит это, взмахивая копной синих волос, уходя из его дома и, видимо, из жизни, громко хлопая дверью после очередной крупной ссоры, немного ломаясь от чужих слов о невмешательстве в «личные дела тех, кто не просит ничьей, посторонней, помощи». Бен злится на подругу, но ещё больше на себя, находя признаки «болезни», диагностированной Иви, на своём лице, и ему откровенно стыдно становится смотреть не только в зеркало на самого себя, но и в глаза собственной матери, потому что он прекрасно знает, что она воспитывала его не таким жалким человеком, каким он видит себя в отражении, каким стал, человеком, пытающимся купить чужую любовь. Ему тошно от самого себя, когда он вновь аккуратно выводит чужое имя в углу листа, обещая темноте двадцать первой ночи всё прекратить. Ему отчего-то невыносимо видеть Мэл, разговаривающей с Дагом, ещё одним ботаником школы, таким же, как и Бен, и осознавать, что он сам лишь «очередной идиот», страдающий от равнодушия девушки, за которую выполняет домашнее задание. А ещё ему отвратительно от понимания того, что ему абсолютно всё равно на то, что Мэл использует его, и он готов тратить каждый раз по двадцать два дня и двадцать одну ночь на каждое её задание, лишь бы в конце уравнения «Бен + домашнее задание Мэл» он пришёл к её любви.       Как жаль, что «спасибо за тригонометрию» и «увидимся» — это все чувства Мэл к нему, ведь, сколько бы листов Бен не исписал, как бы старательно не выводил её имя, сколько бы времени не истратил, как бы сильно не страдал, выполняя за неё домашнее задание, он не придёт ни к чему кроме боли, потому что ей всё равно, потому что хорошая оценка за работу — это всё, что Бен для Мэл значит.       И ему, если честно, чуть больше, чем просто больно от осознания того, что вся эта ситуация, длящаяся несколько месяцев, заслуживает первого места в списке худших событий его жизни, но он всё продолжает повторять заученный наизусть сценарий, немного умирая на протяжении двадцати двух дней и двадцати одной ночи, пытаясь сделать всё правильно, чтобы на излишне тернистом пути к сердцу Мэл сделать ещё хоть пару шагов вперёд, не понимая, что в конечном итоге уравнение «Бен + домашнее задание Мэл», которое по изначальному плану должно привести его к девушке его мечты, не имеет ровно никакого логичного, по его мнению, решения, разве что такое, с которым в больницу не обратишься, — его собственное разбитое сердце.

***

Крупные капли продолжают разбиваться о кафельный пол ванной, стекая по онемевшим пальцам Бена, который устало прикрывает потяжелевшие вмиг веки, он уже знает, что эта история закончится ровно так же, как и все те, которые раньше смело называл неудачными, — в больнице, потому что он слишком долго страдал, выполняя домашнее задание Мэл.