Это было неделю назад...

— Всё, Кость, мы закончили, — хирург сделал последний стежок, отдал инструмент медсестре и молча пошел в предоперационную. Там он стянул с себя перчатки, хирургических халат, маску, шапочку, открыл кран и вымыл руки в горячей воде. Все эти действия Костя делал на автомате, не задумываясь. Его смена закончилась, и мужчина отправился в ординаторскую, желая переодеться и быстрее уйти отсюда домой. Теперь, каждый раз заходя в ординаторскую, Лазареву становилось тошно: буквально неделю назад они с Иваном Николаевичем смеялись, когда он рассказывал про своего последнего пациента, а Костя показывал ему, что же он все-таки собирается подарить маме. Тогда у них возник спор по поводу: любит мама птиц, или все-таки нет. Да, это было тогда… — Что это такое? — мужчина с интересом посмотрел на дисплей Костиного телефона. — Это попугай. — Попугай? — Да, его зовут Федя, — Костя назвал кличку попугая, который, как понял Хромов, теперь будет жить у них дома. — Кость, ну ты с ума сошел? Мама ненавидит птиц. — Мама обожает птиц, — Иван Николаевич вопросительно вскинул брови. — Конечно. Вы же её не знаете просто. — А вот с этим фактом мужчина мог бы поспорить. — У меня, на самом деле, травма. — Какая травма? — Когда я был маленький, у меня был тоже маленький волнистый попугайчик. Его звали Федя. Мы поехали на дачу, и его сожрала какая-то кошка, — Иван Николаевич добродушно посмеялся над тем, с каким драматизмом Костя пытался говорить о своем питомце. — Кость, так нельзя. Животные в доме — это обязательства, — уже серьезно сказал ему Иван Николаевич, принимая звонок от супруги. …а теперь, клетка с попугаем стоит у мамы дома, только радости от этого нет. А шкафчик, из которого Костя доставал связанные Миланой шарф и шапку и надевал всё это на Хромова, не обращая внимания на недовольство отчима, теперь пустовал. Он с силой захлопнул дверь своего шкафчика и вышел из ординаторской. Пройдя пару шагов до приемного отделения, Лазарев мог наблюдать обычную для отделения картину: регистратор принимает звонки, скорая привозит пациентов, пациентов принимает врач, и их везут в смотровую. «Все в штатном режиме», — так говорит Нина, когда в отделение не привозили массовую травму и медики могли спокойно работать. Вот и сейчас всё проходит в штатном режиме. Только теперь, проходя мимо регистрации, каждый украдкой посматривал на фотографию улыбающегося мужчины в белом халате, на шее которого висел стетоскоп. Когда он подошел ближе к стойке регистрации, то увидел Дубровскую. Она, как обычно, делала записи в журнале, отвечала на телефонные звонки, подсказывала врачам, где нужно искать карты и, лишь изредка поглядывая на фотографию, горько улыбалась и что-то тихо говорила себе под нос. Что, он не слышал, да и не хотел слышать. — Нин, я закончил, — Лазарев все-таки подошел к стойке регистрации, достал из подставки шариковую ручку и быстро расписался в журнале. — Хорошо, — женщина кивнула, поворачивая журнал обратно к себе. — Кость…как там у вас? Мать как? — Участливая Нина сочувствующим взглядом смотрела на мужчину. Она еще раз взглянула на фотографию, подумав, что ей очень не хватает того спокойствия, которое исходило от Ивана Николаевича, его редких шуток и ласкового «Ниночка» — так её только он называл. — А никак: то плачет, то молчит, — на сочувствие Нины Лазарев отреагировал резко, даже несколько агрессивно. Но женщина не обижалась, понимая, что агрессия эта к ней не имеет никакого отношения. — Прости… — Вздохнул Костя. Ему вдруг резко стало стыдно перед Ниной за то, что он вымещает свою злость на ней. Нет, Нина здесь не при чем. Злился он на Ивана Николаевича. Злился за то, что он пошел в этот чертов кабинет. За то, что Хромов не подумал о матери. Да, он — настоящий мужчина! Не струсил, не оставил женщину в кабинете с этим психически нездоровым, да еще и вооруженным, человеком. Он это все понимал, но легче от этого не становилось. Ни матери, ни ему самому… Лазарев уже собирался уходить, но почему-то обернулся и, впервые за эту неделю, позволил себе задержать взгляд на фотографии. В памяти фрагментами замелькало минувшее событие, лишившее их с матерью близкого, и родного человека. Если бы он только ушел домой вовремя в тот день… Обычную больничную рутину прервал оглушающий звук выстрела, который в стенах прозвучал еще громче, заставив всех, буквально на мгновение, замереть на местах. — Ирина Алексеевна, что случилось? — Буквально через минуту Лазарев подбежал к начальнице, которая быстрым шагом шла впереди каталки. Когда хирург перевел свой взгляд на того, кого везли на этой самой каталке, у него в горле застыл ком, а дыхание сбилось, стало частым и рванным. Он проверил пульс, хотя понимал, что если его везут в операционную, значит, Иван Николаевич жив. Они завезли мужчину в операционную, куда так же быстро подошел Олег Михайлович. — А ты куда? — Брагин с искренним недоумением посмотрел на Лазарева, который мыл руки под горячей струей воды. — Я с вами, — категорично заявил Костя, и локтем закрыл кран. — Куда? — Олег одернул того за плечо, заставляя повернуться к нему. — Родственников нельзя оперировать. Это правило, Костя. — Лазарев посмотрел на него потемневшими глазами: — Не Вам, Олег Михайлович, рассказывать мне о правилах, — он ответил ему жестко и холодно, и, не желая слушать своего коллегу, вошел в операционную. Ирина Алексеевна краем глаза наблюдала за этой минутной сценой, но вмешиваться она не хотела. Сейчас важнее всего было сосредоточиться на человеке, который лежит на операционном столе. — Можем начинать? — Павлова взяла в руки скальпель, осознавая, что рука у нее еле заметно, но подрагивает. Хирург сильнее сжала скальпель в руке. — Можете, — после отмашки анестезиолога, она сделала надрез. — Кровотечение не останавливается, ни черта не видно… — Брагин пытался добраться до пули, но из-за обильного кровотечения это, на данный момент, было крайне сложно. — Трансфузиолога вызвали? — Да, идет, — подала голос Третьякова. — Кость, какая у него группа крови? Знаешь? — Вторая положительная, — последовал незамедлительный ответ Лазарева, который с неимоверным напряжением наблюдал за ходом операции. — Кровотечение продолжается. — Давайте быстрее, давление падает, — Ханина решила поторопить хирургов. — Ты хоть помолчи! — Брагин огрызнулся. — Вижу пулю, задела сердце. Сейчас, будем пытаться извлечь. — Давление падает, ищите ещё. — Аорта повреждена, — Павлова нашла источник кровотечения. Таня, зажим. — «Продолжать бесполезно». — В голове у женщины пронеслась ужасная мысль и она, на секунду взглянув в глаза Брагину, поняла, что тот тоже такого мнения. Но останавливаться они не имели права. Павлова знала, что не простит себе, если не попытается. Они должны хотя бы попробовать. Она попыталась пережать аорту. — Асистолия, от стола, — скомандовала Ханина, и хирургам ничего не оставалось, кроме как отойти на два шага назад. — Адреналин. Бегом! — Она начала прямой массаж сердца. «Всё», — подумала Ирина Алексеевна. Она наблюдала за Лазаревым, который с неподдельным ужасом, но в то же время, с еще теплящейся надеждой, смотрел на монитор и мысленно молился всем Богам, которых он только знал. Слова анестезиолога Костя слышал, словно через вату, а поле его зрения свелось лишь к одной точке. - Всё... - Ханина отошла от стола. — Пожалуйста… — в голосе Кости слышалась мольба, он переводил взгляд с Павловой на Брагина, а с Брагина на Ханину. Последняя покачала головой. — Объявляйте, — теперь Костя слова анестезиолога слышал отчетливей некуда. Он глубоко вздохнул и зажмурился, пытаясь понять и принять всё то, что сейчас произошло. Павлова посмотрела на часы: — Время смерти — шестнадцать тридцать четыре, — с трудом проговорила женщина и запрокинула голову, не давая слезам вырваться наружу. — Трансфузиолог нужен? — в предоперационную вошел мужчина в зеленом хирургическом костюме, на котором уже была шапочка. Ирина Алексеевна горько усмехнулась: — Нет, — она покачала головой. — Уже не нужен… Это было неделю назад…