До тридцати

Ей нравится это, нравится чувствовать себя слабее. Ей нравится дрожать всем нутром, когда он, озверевший от ярости и злобы, надвигается десятибалльным штормом, неистовой грозой. Ей нравится, именно поэтому уверенная улыбка становится нервной, кривой и подрагивающей. Ей нравится проигрывать, когда это необходимо. Даже не пытаясь предпринять победные шаги. Морган Скотт просто нравится оставаться на вторых ролях рядом с сильнейшим воином человечества. Так спокойней, так привычней. Так мир кажется ярче. Как у адреналиновых наркоманов. Ей жизненно необходимо доводить его, чтобы проиграть. Чтобы почувствовать себя побежденной, сломленной. Чтобы знать - он сильнее. Он сильнее и не придется тащить все на себе. Можно эгоистично переложить с плеч боль, печаль, ответственность за смерти и немного выдохнуть. Он выдержит. Ведь если Морган Скотт проиграла ему сейчас - значит и в других боях победы бы не одержала. Значит, не потянула бы одна эту ношу. Значит - оправдана. Она ведь не сильнейший воин, а просто человек. Людям нужно иногда отмываться, хотяб в своих глазах. Леви знает это, чувствует кожей, различает на вкус. И продолжает давить, до синяков и хрипов, до сомнительных отметин. Он снова и снова заставляет ее сдаваться, перетягивая одеяло на себя, позволяя затянуться воздухом без отравляющей вины. Через боль он отпускает ее грехи, утопая в своих. И смотрит, как все равно тускнеют ехидные глаза, как затухает слабое «Я», как ядовитые дорожки расползаются по венам сине-зелеными змеями. Как она выматывается до потери сознания, лишь бы не видеть сновидений, лишь бы не мучиться от давящих кошмаров. От бесконечного «Лишь бы» сводит мышцы, саднит горло и что-то мерзкое оседает на нёбе. Напоминает табачный дым, только отвратительней, кислее. Она пьяно улыбается, щуря сонные глаза и тушит окурок о подошву солдатского сапога. Когда-то тушила об руки, чтоб привести себя в чувство. Теперь не помогает. Вчера похоронили семерых. Завтра похоронят столько же. Снова идти к семьям, приносить извинения и смотреть в глаза. Обязательно смотреть, уверяя, что все не было напрасно. Конечно не было. Напрасно - это во вред, или бесполезно. А они, вон - два гектара отбили, посеют, скотину разведут и вышлют по окороку пострадавшим, чтоб не за зря, чтоб не так обидно. Чтоб раз сына, или дочь не дождались, то хоть поели. Вкусно, сытно и на один раз. Как титаны, которые сыном-дочкой и отобедали. Вот и цена тебе за службу человечества. И то, в лучшем случае. Ведь можно и буханкой хлеба обойтись. В легких воет кто-то, или от курения так хрипят. Ей снова весь день пришлось быть сильной. Успокаивать новобранцев, нянька она им что ли. Расписываться за снаряжение и его же перебирать, на три с половиной десятка меньше баллонов доставили, будто они тут на человеческом газе маневрируют, черт бы побрал начальство. А потом извинения, прощания, скорбь и бравые речи перед семьями погибших. На похороны не ходила, не позвали. Не уберегла сына-дочку, а еще лейтенант, етить тебя титан! Потом отчеты, отчеты, отчеты, отчеты. Тут о погибшем распишись, там вещи ненужные утилизируй. Капитану не забудь доложить. А лучше сразу командору, что там мелочиться. Он смотрит так пристально еще, насквозь чтоль видит. От Эрвина всегда становится тошно. Как от святош в борделях. Смит кивает, сдержанно улыбается и отпускает. Спать не хочется, а за казармами никто не достанет, там живых-то почти не осталось, Леви искать не будет, даст время перевести дух. Сиди, пей, кури и жалей себя до боли в висках. Что не так все должно было быть и не солдатом ты быть хотела. Просто так получилось, так нужно было. С гражданскими делами и без тебя справятся. Умельцев много, к какому делу не подойди. А налоги граждан еще просадить надо, без этого никак. Чтоб потом вслед плевались и охали, пересчитывая оставшиеся тебе дни. — Опаздываешь. Она потирает шею и склоняет голову вбок. Леви тоже подолгу не спит. Морган вообще сомневается, спал ли он в кровати до нее, или так и отключался в кресле. Наверное, второе. — Прости-прости, ремни порвались, пришлось тащиться на склад. — Лгунья. Еще какая. Самая настоящая лгунья, даже не стесняется. Скидывает обмундирование и расстегивает манжеты. Закатывает рукава под самый локоть, оголяя исцарапанные руки. Она высокая, ростом с Ханджи, может даже выше. И это раздражает. Под пропитанной потом черной рубашкой проступают эластичные, крепкие мышцы. Солдат. У жены Эрда тело лани, тонкой и изящной. Гладкое, с мягкими чертами. Такого не отыскать в разведкорпусе. Но жена Эрда не прыгает по деревьям и домам, пытаясь убежать от огромных людоедов. Она может позволить себе мирную жизнь, прожитую в женственных и манящих изгибах, не расчерченных шрамами и боевыми отметинами. — Лейтенант, постирайте форму. — Пропускает через зубы Леви и снова переходит на звания. — Несет, как от роты солдат. — Может, Вы поможете мне с этим, капитан? В роте солдат и была, еще бы не несло. Часов с пяти утра на ногах и весь день под палящим солнцем шаталась, пока нос запахом пороха в оружейной не забила подчистую, теперь хоть крысу дохлую под ноги бросай - не почувствует. Он морщится недовольно, словно от чана с грязью и отворачивается. Сама справится, не маленькая, а на намеки всякие нет сейчас ни времени, ни настроения. Секс разряжающий еще бы устроил, но и на тот сил мало. Да и до душа идти недалеко, у Леви своя банная комната, у единственного в корпусе. Такой привилегией грех не пользоваться. Она и пользуется, скидывая вещи и ополаскиваясь холодной водой, чтоб до мурашек и всю грязь изнутри вымыть. Чтоб ничего не осталось. Саму себя вымыть пытается, растирая грудную клетку до красноты. До обжигающей боли на предплечьях. Но Морган Скотт прочно сидит в теле и утекать вместе с водой не собирается. Безжизненные глаза напротив скучающе рассматривают лицо в отражение зеркала. В них нет ни жалости, ни злости, только усталость. — Что там увидела? Она сдерживает внутри какой-то непонятный желчный порыв и качает головой, мол, ничего не вижу. Переодевается в его рубашку, не сильно больше своей, заправляет ее в штаны и ерошит светлые волосы. Капли бегут по шее, лицу и ключицам. Капли заставляют вздрагивать. — Интересно, сколько нам с тобой будет, когда мы умрем? Он скептически глядит на умиротворенное лицо. Леви не далеко до сорока, он уже достаточно прожил для разведчика, для жителя подземного города. А ей и тридцати нет, но пару седых волос он точно видел. — Ои, ты начинаешь раздражать меня своими глупостями. Прекращай, или пойдешь спать к Нанабе. Морган хмыкает довольно и как-то слишком легко. Не то садится на софу, не то ложится, опираясь на мускулистое плечо, оставляя на его серой рубахе мокрое пятно и представляет себе это: Сначала прекрасным миражом мирной жизни, лет в восемьдесят, среди внуков и детей, в уютном доме, каких у разведчиков не бывает. Потом более реальным исходом, в лапах титана, или под его ногами. И Леви не успеет спасти своего лейтенанта. Может в пылу выкрикнув ее имя напоследок, убьет людоеда. А может и не убьет. Но Морган Скотт это абсолютно точно уже не вернет к жизни, может ей будет тогда немного за тридцать, а может все так же нет. Так много «может». Они крутятся вихрем в голове. Плохое всегда представлять легче. Плохое всегда как-то ближе, оно знакомо. Словно старый сослуживец, который перевелся в другой отряд и теперь маячит где-то за спиной, но в лицо и не вспомнишь. Она засыпает под утро, долго зевая и удобней устраиваясь на мужском плече. Чтобы проснуться разбитой, уставшей. Она непременно натянет самодовольную улыбку, обаятельно огрызнется за офицерским завтраком с капитаном, поболтает с Нанабой. Если успеет, то выпьет кофе с Моблитом. И не задерживаясь среди товарищей подолгу, вернется к работе. Там снова похороны, отчеты и новобранцы. Морган Скотт недалеко до тридцати, но она чувствует себя старухой. Тело Морган Скотт выдерживает долгие вылазки и выматывающие тренировки, а душа уже поизносилась. Как и у каждого, кто прослужил в разведке больше пяти лет и выжил.