Три дня Солнца и на Четвёртый - Дождь

Читатель вероятно заметил некую неестественность в поведении и мышлении Нацу. Циничность, могущества слова и мысли, застенчивость, граничащая с равнодушием — всё это пустая наигранность, внушаемая им самим же. Он пытается обрести свой настоящий характер, ибо потерял его, когда конструировал в себе удобные поведенческие заменители. А действительно ли они являются суррогатами?       Как нам всем известно, обретение своего настоящего «Я» — процесс очень сложный и болезненный как заживающая рана. Чтобы прийти к самому себе изначальному, необходимо убить побочные характеры, но прежде чем сделать это, необходимо их хотя бы найти, что также является задачей крайне сложной.       Да и нет гарантии что при выполнении заданного плана, вернётся именно та личностная структура, которая определяет настоящее «Я». Зато велика вероятность глубокого разочарования.       Что нужно сделать чтобы прийти к желаемому? Как его не перепутать с чем-то ещё? Как не решится при этом рассудка? И самый главный вопрос: Кто сказал, что ныне главенствующая личность, не является настоящей, а всё вышесказанное — не заблуждение?       Так уж устроен мир. Мы принимаем небо за землю, а воду за камень, только потому что, нам кто-то дал эти названия и показал пальцем на якобы их носителя, (а этот «кто-то» допустим был сумасшедшим) и мы, не имея опорной информации, взяли за основу то, что нам кинули. Лишь позже, когда источников информации стало чуть больше, мы начали понимать, что к чему. Но насколько мы можем быть уверенны в истине кидаемых нам названий и их значений?       Наше сознание, наш внутренний мир, наше видение вещей — всё, с чего-то началось, с какого-то вопроса, случайной информации, школьного учебника, чужого опыта… Да, эти вещи в некой степени заслуживают уважения, но с чего мы взяли, что эта информация является верной? А почему она такой не может быть? Всё — правда, всё — ложь. И в этом нет ничего плохого, также как нет и хорошего, потому что эти понятия тоже были кем-то выдуманы, навязаны мещанской, религиозной, политической и прочими системами, от которых так и разит душком. Они веками внедрялись в нас, и на их основе мы строили свои личности. А что если я возьму на себя наглость заявить, что самого первого «я» никогда не существовало? Что никогда не было той самой изначальной личности. Был сосуд, который искал информацию. С каждым новым знанием этот сосуд формировался. А формирование — это изменение и дополнение       То есть, в человеческом существе никогда не было единственной личности. Вы никогда не замечали в себе некоторую противоречивость? Сегодня вы грустный, завтра весёлый. Вечером по-другому чем утром. После трапезы по-другом чем до, в детстве по-иному чем в старости. Ещё год назад вы ненавидели эти мерзкие оливки, а сегодня жить без них не можете. Неделю назад вы поссорились с другом, считая, что он не прав, а сегодня извинитесь именно вы, и так постоянно. Мы постоянно обрабатываем очень много информации. Нас всё время что-то меняет. Это не изменение, а дополнение. Ведь то, чем вы были до получения новой информации (события), никуда не исчезло. Оно не умерло, не потерялось, оно всё так же живо. Точно так же как память. А после получения нового знания или переломного события, в вас зародилось новое «я»       В одном человек миллионы личностей, с разными вкусами, мнениями, возрастами и все они делают из него то, чем он является в данную секунду.       Значит ли это, что, пытаясь ответить на вопрос, «можно ли вернуться к изначальному характеру?» Люди рискуют остаться не с чем? А что мы вообще имеем? Может всё написанное здесь, не более чем сумасбродный бред, родившийся в неопытном и себялюбивом мозге? Или я просто издеваюсь, глумясь над недостойными размышлений вещами? Тут с какой стороны не посмотри всё одно — пошлая психология, нацеленная на познание «Я», которого в постоянном времени не существует, ибо оно не стабильно и покоя как такового не существует. (Только если вы не мертвы…) Любой покой разрушается временем и внешним миром, любой покой нестабилен…       Одни скажут бред, другие поймут, третьи опровергнут, а четвёртых это вообще не интересует. Всё зависит от личной восприимчивости. Все правы и все неправы. Все лгут, но никто не соврал или думал, что не врёт… Ну как? Получилось мозг сломать? Да здравствует похлёбка для размышлений и бессонные ночи! Однако опустим это, ведь в данный момент, читателя интересует исключительно Нацу. Этот парень уже встал на тот путь, который приведёт его, нет, не к покою, не к истине, не к любви и не к тому что он сейчас называет жизнью. Всё это будет приходить, уходить, возвращаться и каждый раз восприниматься по-разному. Он должен стать тем, кто способен держать равновесие, находясь во всех временных и пространственных перифериях. Только так Нацу сможет стать центром своей реальности.       Придёт к пониманию всех своих я, даже если об этом не будет сказано, и тем самым начнёт воспринимать мир, так, как будто только что родился. То есть вспомнит в себе ребёнка.       Но при чём тут дети? А потому что, настоящими являются лишь они. Ибо полностью отдаются своему настроению. (действующему «я»)       Вот та составляющая, что делает человека подлинником. Не борьба с собой, а принятие. Если грусть, то так чтобы по полу в истерике кататься, если злость, то камня на камне не оставить, радость, только улыбкой до ушей сопровождающаяся, ненависть, до темноты в глазах, а любовь до гроба, и ничего страшного, если через секунду появилась эмоция ровно противоположная, главное её пережить и выжить из неё всё. Дети не боятся врать, т.к. верят в свою ложь. Это ведь всего лишь игра. Слова и клятвы — пустой звук. На каждое из них находится считалка опровергающая подлинность того, во что ещё вчера так упорно верил. Сегодня уже другая вера, другое «я», другая жизнь. Так почему бы не быть как дети?

***

      Грей Фулбастер не так часто, как Нацу задумывался о возвышенных вещах. Так как одними вопросами о вечном, сыт не будешь, да и интимные потребности организма, подобными размышлениями — не восполняются. Это не значит, что он выбрал образ жизни животного, скорее он просто видит во всём меру и старается не бросаться из крайности в крайность. «Во всём должна быть стабильность, либо рискую придти к самоуничтожению.» Не понимает он единственного: Его образ жизни тоже является саморазрушительным.       Слишком много в его жизни было беспочвенных надежд и фантазий о несбыточном. Слишком часто ему разбивали сердце. Про веру в добро и справедливость — умолчим.       Когда на сердце шрамов стало больше чем журналов с порнухой у Макарова, парень сконцентрировался не на поисках «счастья», а на получении удовольствия. Ведь оно намного доступнее, его можно купить.       Всем известно, что дети любят сладкое, Грей тоже любит. Но это другие сладости. Он знает много о таких «сладостях». Что до любви… Он ненавидит этот термин. Потому что рано понял, насколько дешево её можно приобрести. Доступно, быстро, приятно. Вот только утром сил нет на себя смотреть. Мерзко становится от того чем стал. И тоска, по тому чем был. Ничего святого не осталось, не в притонах не в церквях, ни где-либо ещё, и любить эти вещи равносильно смерти, поэтому он равнодушен. В нём будто аконит растёт убивающий эмоции, но оставляет базовые потребности, необходимые для восприимчивости к мизерным удовольствиям.       Он понимает, что его образ жизнь простой симулятор. В цикле итерации он условный дефект, обусловленный модификациями. Его жизнь — это имитация удовольствия, основывающаяся на презрении, боли и омерзении. Любовь — слово, которое ничего не значит. Грей им часто раньше раскидывался, и оно потеряло цену.       Они с Нацу чем-то похожи. Оба отдались красивому безумию, презирающую всякую мораль и условности. Только эта позиция какая-то больная. Не видящая красоту в мировой вакханалии и грехопадении, а лишь в жалости по своему прогнившему веку.       В любом случае, вся эта дрянь была раньше. Три дня назад. Один горел, другой тлел. Оба, на интуитивном уровне понимали, что нужны друг-другу. Оба дети гордыни. И оба страдали, до известного нам — наблюдателям, случая. К слову они не спасали друг друга от, казалось бы, неизбежной, гибели. Малость подтолкнули, где-то почувствовали, но по большей части, додумались самостоятельно. Но без этого «толчка» сложилось бы всё иначе.       Наверно поэтому в груди у мага льда болезненно защемило, когда, спросонья, не обнаружил подле себя Нацу. Боязливо мелькнула мысль что, предыдущие три дня ему приснились, и благо опроверглась стоящей на подоконнике чашкой. Вероятно, в ней был кофе. Грей никогда не ставил на это место что-либо, но знал, по вместе выполненным миссиям и вынужденным сожительствам, что за Драгнилом имеется такая привычка.       Но где он?       С тяжёлым сердцем Грей подошёл к окну, удивляясь тому, что не обратил внимания на проливной дождь за окном, глухо стучащим по уличным поверхностям. Кажется, именно это шум его разбудил.        Запах кофе захватил в плен стены этой комнаты, и чуть ослабил беспокойство в душе Созидателя. Чашка лишь на половину пуста и ещё тёплая, свидетельствует о недавнем присутствии огненного мага.       Неожиданно, за спиной Грея распахнулась дверь. Холодный ветер быстро разогнал кофейный дурман, а у порога, облокотившись о косяк, стоял запыхавшийся, насквозь промокший и до нельзя довольный Нацу. — Чего застыл как замороженный? Айда на улицу! Видал погода какая?! — Улыбка у Драгнила широкая, завораживающая, а глаза — зелёные малахиты, блестят как у сумасшедшего в припадке. Теперь Грей понимает тех поэтов, что пишут свои стихи, вдохновляясь улыбкой какой-то красавицы. Те чувственные, страстные и в какой-то степени смешные строки, не на бумаге писались, а на сердце были вырезаны. Он давно не видел у Нацу такую улыбку. То давно было, ещё в детстве, когда они радовались шоколаду и солнцу.       Нацу надоедает ждать пока Отморозок отомрёт от пола. Подхватив под локоть, он потащил его на улицу, забив на обувь, открытую дверь и мнение любовника, отдавая себя и его на милость стихии.       Ветер достаточно сильный, чтобы переломать ветки на деревьях. Дождь грубый, холодный, шумный. А небо дрожит и рвётся на куски под натиском грозы. До костей пробирает. Душа словно на американских горках мечется и бьётся о внутренние органы. И дыхание перехватывает.       Саламандр давно жаждал этого чувства. Чувства мятежа и буйства стихии. — Долой покой! Он способствует жирению духа и медленному тлению. Он тупит рассудок и делает нас парализованными. Я устал от него, и мы успеем насладиться им в гробу! Так давай же сейчас станем прахом для этого мира! Меня поразит молния, а тебя унесёт ветер и разобьёт о скалы, что высятся над озверевшим морем. Наши трупы омоют мышьяком и обожгут ладаном, а после на них вырастут цветы. Розы. Красные. Как закаты над полем битвы!       Любое проявление природы в её жестокой первобытности пробуждает в парне что-то дикое. Мысли летят вслед за ветром. Все страдания и радости этого мира громко стучат у него в висках, хочется кричать, смеяться и бегать туда-сюда, как дикий Цербер, сорвавшийся с поводка, и изголодавшийся по свободе. И он бежит, таща за собой вошедшего во вкус Грея, и он смеётся — громко, звонко, а главное от души. Фулбастер думает, что так смеются только бессмертные.

***

      Ливень кончился, осталась жалкая морось и серое небо. Созидатель только после полутора часа весёлого припадка, смог затащить Огневика в дом. Хотя перед этим, сам того не желая впал в детство и сам устроил игру в догонялки по лужам. — Чего это на тебя нашло? — Нацу пожал плечами. Ему не хотелось что-либо объяснять. Особенно сейчас, когда Грей аккуратно перебирает пальцами его высушенные феном волосы. От куда у Созидателя фен, он не знал. Не понимал и того, зачем их нужно было вообще сушить. Ни он, ни Грей не заболеют из-за дождя. Даже если захотят. Их природная магия даёт огромные бонусы к иммунитету. — Действие магии прошло? — Какой магии? — Грей всё ещё остаётся мокрым. Видите ли, Нацу должен был переодеться в сухое, а он — хозяин Барин. — Ну, когда ты только правду говорил. — Драгнил снова пожал плечами и улыбнулся. Его разморило тепло, запах кофе, чужая нежность и мягкий диван. — Буйство стихии — это конечно хорошо — Сладко зевнув и потянувшись, Нацу выпнул Отморозка с дивана, дабы тот топал переодеваться. — Но и насладится довольствами мещанского уюта тоже надо. — Чудик.

***

      К обеду дождь снова усилился, а небо стало настолько тёмным, что создавалась иллюзия вечера. В некоторых домах зажегся свет. Грей тоже хотел включить светильник, но Нацу предложил зашторить окна, достать забытые в коридоре (Из-за Эльзы с Гажила) чипсы и посмотреть фильм ужасов. Вкупе с грозовым небом и громом, должна создаться жуткая атмосфера.       Фулбастер одобрил, нашёл самый страшный, на его взгляд фильм и они устроились на диване, предварительно избив друг друга подушками за право на плед. Сошлись на ничьей. Грей просто посадил парня себе между ног, выслушал много неприличного в свой адрес и укрыл себя и его несчастным одеялом. Нацу же плюнул на всё, объявил перемирие и удобно расположился, положив голову на грудь Созидателя.       Разумеется такой парень, как Нацу Драгнил не может боятся ужасов. И точно не из-за страха, на тридцатой минуте фильма, он инстинктивно жмётся к довольному Грею. Последний обожает ужастики, и в этом нет ничего удивительного, было бы странно, если ему нравились романы. Что действительно стало открытием, так это то, что Огневик, при виде оживших кукол и ходячих мертвецов, дрожит как осиновый лист, наивно пологая, что остаётся незамеченным.       Тем временем, у брюнета из-за такого контакта возникла проблема. Голодная, животная и жаждущая молодого тела проблема. Само тело как назло этого не замечало, а всё больше жалось к товарищу. Грей уже не смотрит в телевизор. Куда интереснее тонкая белая шея. Запах пепла, сырой листвы и его шампуня — яд. Рассудок мутит, а пульс бьётся в висках. Рука сама тянется под домашнюю рубашку Драгнила. Созидателю нравится, как на парне смотрятся его вещи, и то что они слегка велики, даёт тот самый эффект, из-за которого кровь из носа может пойти. Это как знак собственности и обладание хрупким и беззащитным существом. Конечно Нацу не слабый, но Господи, как приятна для Грея мысль, что именно он и, никто больше, может защитить эту дрожащую от страха душу. Кожа у Нацу нежный бархат. Он не стал заплетать волосы. От того ли парень выглядит так по-домашнему? И это мысль Грею тоже нравится. Кажется, этому холодному одинокому дому этого не хватало. Растрёпанного, своенравного, безумного и такого уютного Нацу. Брюнет представил квартиру без него и готов был завыть из-за своей глупости, ибо он теперь не сможет тут находится без неугомонного огонька. Телевизор транслирует какую-то жестокую сцену, слышатся крики ужаса, а на стенах мелькают тени. Нацу закрывает глаза ладонями и жмётся сильнее к Фулбастеру. Не выдержав, Созидатель выключает телек, валит ошалевавшего паренька, затем, чтобы нависнуть над ним с беззлобной ухмылкой. Нацу сразу всё понимает, однако что-либо предпринять не решается, предпочитая глупо таращить глаза, пока Грей, не спеша добирается до последней пуговицы. — Вот ты испугался той дряни из фильма… — Нацу перебивает. — И ты решил так меня «утешить»? — Огневик щурит глаза. Грей знает, что Нацу так делает, когда чего-то опасается, но сам этого не признаёт, желая показать своему раздражителю, мол ему якобы плевать. Брюнет умилённо улыбается, мягко проводит ладонью по щеке Саламандра, наклоняясь целует его в висок и в пол голоса говорит: — А ты не думал, что я опаснее всех тех чучел из дешёвого кино, и меня действительно надо бояться. — Нацу закусил нижнюю губу, щёки заалели, а в животе стало очень тепло. Грей замечает перемену, и довольный своим положением, проводит языком от виска до подбородка. Парень хмурится и жмётся. Боится и хочет. Он отдаёт себя, как преступника на милость палачу, не ведая что предполагаемый палач точно такой же преступник. Грей целует шею. Поддаётся давно терзающему соблазну оставить засос. Ему вкусно, а реакция — тихий стон, будто приправа к блюду усиливает сладость, при этом не делая его приторным.       Дождь пробарабанит по окнам. В комнате полу темень и Драгнил с трудом угадывает выражение лица Грея. Хотя не надо быть экстрасенсом дабы угадать, что тот улыбается. Холодные руки спускаются ниже талии, останавливаются на причинном месте, Саламандр вздрагивает и прячет лицо в плече Грея. — Не сжимай ноги. — Вторая рука ложится на сосок. Теребит, играет, щипает, не до боли, но достаточно сильно чтобы Нацу глухо вскрикнул. Не желая оставаться в долгу, он кусает плечо Грея. Брюнет возмущается. Приподнимает парнишку за подбородок и целует, не церемонясь и не щадя, вовсю орудуя языком. Параллельно Созидатель добирается до заднего прохода, надавливает сквозь ткань мешковатых штанов имитируя поступательные движения и Нацу пробивает дрожь. " Тогда он тоже… Касался меня вот так… Глубоко внутри, снова и снова…»       Выгибаясь навстречу ласке и вместе с тем дико смущаясь, Драгнил предпринимает попытки стянуть с Грея рубашку. Тщетно. От собственного бессилия и растущего возбуждения хочется кричать. Нельзя. Однако можно укусить Грея за губу, что он и делает. Созидатель, увлёкшись процессом не понял за что его укусили и почему у Огневика такой злой, и обиженный вид. Однако крепкая хватка за рубашку и стыдливо опустившиеся глаза сказали всё и слова не понадобились. Да и Нацу никогда не признался бы, что этот гад довёл его до состояния беспомощности. Отморозок избавляется от всего лишнего не теле и своём и чужом, податливым, горячим и дрожащим. Покрывает его поцелуями и шепчет слова, которые произносят лишь влюблённые. Нацу млеет. Забывает о том, что хотел не показывать своего удовольствия. Да и зачем? Нет ничего плохого в том, что ему приятно. Да это смущает. Это грязно. Похоть — грех. Однако грех — это навязанное социумом чувство. Такое же как совесть, вина и вера в Бога. Без них в мире наступила бы Вакханалия и он соврёт если скажет, что не желает морального коллапса всем смертным. Но для начала он сам насладится этим хаосом. Выпьет его до дна. Вкусит плоды терновой эволюции. И примет в себя все прелести морально погребения этой жизни, воплотив себя в качестве главы процессии. А Грей будет рядом с ним. Ибо Немая сделка между ними уже заключена. И плевать что о ней никто из них не догадывается.       Фулбастер садит Нацу на колени, лицом к себе. Грубовато надрачивает член. Целует истерзанную шею, так опрометчиво выставленную под ласки. И растягивает анальное отверстие, уже двумя пальцами. Нацу не помня себя, поддаётся в такт движениям. По подбородку течёт слюна, щёки красные, а глаза — зелёные малахиты горят похотью. Грей нечеловеческими усилиями уговаривает себя не разложить парнишку грубо. Он ведь не садист. Но терпеть нет сил. — Тебе настолько хорошо? — В ответ стон. — Ты так сжимаешь мои пальцы… Бесподобно… Ты ведь помнишь это чувство, когда пустил меня сюда? — Созидатель надавил чуть сильнее, чудом попадая по простате. И Нацу как кошка выгибается, цепляется за плечи Грея и стонет. Чёрт дёрнул его прошептать «нет». Он тут же понял свою ошибку, когда пальцы исчезли и спокойный вкрадчивый голос над ухом, заставил сердце сделать сальто. — Вот как? А я ведь хотел быть нежным… Что ж. Ничего, теперь ты точно запомнишь. — Грей опять опрокидывает Нацу на диван, и резким толчком входит в него до упора. Парень вскрикивает, до боли царапая спину Созидателю. В уголках глаз застыли слёзы. Как он мог забыть что-то настолько сумасшедшее внутри себя? Вероятно, тогда большую часть чувств глушил алкоголь… Грей не шевелится. Вообще старается не дышать. Но перекошенное болью личико, не может оставить его равнодушным. Он целует, шепчет что-то нежное, пытается отвлечь. Через какое-то время это срабатывает и Нацу сам на него насаживается. Фулбастер начинает двигаться, ускоряя темп с каждым толчком. Вскоре он становится бешеным. Нацу стонет и иногда вскрикивает. По телу мурашки бегают. Куда себя деть он не знает. Руки сами тянутся к члену, но брюнет перехватывает запястья, кладя их себе на шею. — Сегодня ты кончишь только от анальных ласк. — Нацу злится. По щекам бегут слёзы обиды. В тисках похоти он не понимает мотивов поступкам Грея и сопротивляться этому не может. И всё равно тянется к нему за поцелуем. Потому что ему это нравится.

***

— Нацу, ты как? — Хочу сдохнуть. — Созидатель почти сразу уговорил Драгнила принять ванну вместе. Хотя «уговорил» не совсем подходящее слово. Он просто его притащил, а последний и не сопротивлялся. Сил нет. А у кого они будут после трёх эротических туров с элементами Камасутры, особенно если участь пассива выпала вам? Вот и Нацу с отсутствующим взглядом и загробным голосом немного пугает Грея. — Э! Зато я этого не хочу! — Саламандр сидел в ванной между ног Фулбастера, пока тот мыл его волосы. — Отморозок, благодаря тебе я увяз в океане похоти. — Приятно слышать. — Нацу бьёт Созидателя в рёбра. Не больно, но ощутимо. — Ты миленький, когда стесняешься и злишься. — Брюнет обнимает со спины и целует Драгнила в плечо. — И вообще я не понимаю твоего недовольства, ты ведь скабрезный мизантроп, повёрнутый на духовном распятье человечества. — Поэтому ты решил распять меня. — Нацу еле заметно улыбается. Происходящее на удивление кажется таким естественным. — А ты сопротивлялся? — Не-а, зачем мне тратить силы на предотвращение неизбежного? Нам в любом случае вместе придётся шагать по той кривой, где тлен, тоска и похоть. Так почему бы не получать от этого удовольствие? - Больше ничего не хочешь сказать? - Пытаешь добиться от меня любовных клятв? По моему всё нужное уже прозвучало. - Ничего подобного не слышал. Ай! Что за манера кусаться?! - Если ты забыл, то я с радостью тебе напомню, что словами можно пользоваться как ножом, а можно превратить их в цветы. Хотя они вообще не имеют цены... - Заметив что Грей расстроился, Нацу продолжил. - Для того что бы сказать "я тебя люблю", совсем не обязательно говорить именно это. Мы оба знаем насколько дёшево звучит это слово, поэтому с тебя хватит и моего предложения прогуляться по "Виа Долороза"* - Грей не отвечает. Ибо Драгнил прав. Слова не имеют ценности. Особенно часто произносимые. Он кладёт голову на плечо, готовый замурлыкать от свалившейся на него радости. Дождь шёл ещё три дня.