Повешенный

      Надоело, не думается уже от этого, повторяется и повторяется. Изжил себя уже, будет ведь только хуже, хуже и хуже. Родина не полюбится уже, после того, как разлюбил. Ни деревня, ни город уже дорогими не будут, товарищи, женщины — наскучило все. Собственные кудри уж такими золотыми не кажутся, старый клен уж родным не считается, плакать от щенят утопленных не хочется.       Рассказывал всем, делился, как красиво в полях, как в городе развратно и грязно, как любит доказывал. Доказывал, доказывал и разлюбил.       Едет в последний раз, с матерью проститься, кинуть на березки равнодушный взгляд, до завывания и хрипа поплакать еще раз, на колени падая, на свежий клевер. Ноги в холодной воде замочить, ладонью по жесткой шерсти собачьей пройтись, да на небо поглядеть в последний раз.       Вернуться, завалиться в «Пегаса», как раньше, только с душою совсем другой, чувствуя, что доведен до конца. Человеками черными, женщинами, стихами своими липкими, резкими, мерзкими уже для самого себя. Водки всем, снова строками бросаться, в углу зажать какую-нибудь поглупее, чтобы в глаза не смотрела, не увидела чтобы, что все это в последний раз, что не придет сюда больше последний поэт деревни, что не будет больше таких.       Разрыдаться на улице темной, щекой к шершавой стене прижимаясь. В голос разрыдаться, стонами своими испугать ту, глупую, чтобы быстрее ушла, не мозолила глаза потускневшие больше.       На колени снова упасть, в лужу прямо, брюки запачкать, рубашку. Пальцами цепкими за волосы тянуть, слезами захлебываться, чтоб сопли с подбородка стекали, лужу пополняя. Проблеваться желчью туда же, от нехватки воздуха, грудь сковало и вдохнуть не дает.       Встает, дрянь, рукавом утираясь, идет, дрожа, трясясь, как шавка избитая, в квартиру — не домой, дома нет будто больше. Ладони в мясо разодрать, падая по дороге от крови проспиртованной, хрипеть, как с горлом перерезанным, плеваться по сторонам слизью.       На ступеньках разбиться, рожу свою несчастную расцарапать, в порыве ненависти, ключами весь замок исполосовать, руки дрожащие ведь, как у сироты замерзшей. Ботинками грязь растаскивая, окунуться снова в холод пустой серой квартиры, тянуть снова за вихры, выть псиной.       Ножом тупым для писем руки расковырять, чтобы жгло, и кожи кусочки отставали, края кровоточащей дыры своими же пальцами раздирать, ногтями рвать. Из ящика достать подготовленный давно моток, пушистой такой, жесткой. Окровавленными руками в него вцепиться, зубами сжать, чтобы не взвыть снова.       Остатки сознания собирает, чтобы связать последний узелок свой, закрепить чтобы на люстре, побитой уже. Табурет с кухни притащить совсем тяжко: не держат руки. Сопли и слезы свои рукавом утирает, кровь по лицу размазывая, теряя все остатки сознания, выделяя их вместе со слизью.       Дрожащей ногой, с коленкой подкашивающейся, на табурет ступает. С локтей красные капельки на пол и на сиденье, с подбородка прозрачное что-то. В петлю готовую голову, как в галстук, руки поднять, чтобы затянулась сильнее.       О том бы последнюю секунду не вспомнить, так ведь и одуматься недалеко. Да что ж эта любовь: ненастоящая она верно, кому он такой нужен, сломанный весь, равнодушный.       Шажок вперед, пальцы за веревку цепляются, ноги вытягиваются под глухой удар табурета об пол. Дышать уже невозможно, а легкие пытаются еще судорожно надуться, да захлебываются только. Давление в черепе будто сейчас разорвет, руки слабеют, но кулаки сами сжимаются с неимоверной силой. Тело от боли и давления веревки цепенеет, приходит страх. Остатками сознания чувствуется, как из носа вытекает что-то теплое — сейчас, кажется даже горячее, изо рта лезет мерзкая, жидкая пенка. Хрипы выходят, хрипы вместо того голоса звонкого, что просторы российские славил.

***

      Открывает глаза, видя перед собой потолок. Как и всегда, над кроватью, знакомый желтоватый подтек: крыша прохудилась, а рядом пятнышко маленькое от раздавленного таракана. Жизнь после смерти с открывающимся видом на потолок не устраивает. Голова кружится, гудит, наполненная роем навозных мух. Запястья жжет, сверху что-то сдавливает, но опустить взгляд не хватает ни сил, ни концентрации. На шее тоже зараза какая-то, сглотнуть больно, вдохнуть глубоко не получается.       Тело все мерзнет, хоть и покрыто вроде чем-то, по ощущениям. Рубашки, кажется, уже нет, плечи холодные такие, дрожат. Под носом и на щеках кровь присохшая, так и хочется содрать, снова морду расцарапать. Под ногтями тоже мразь какая-то, пальцами шевелить не выходит.       Кошмар этот будто продолжается, будто все еще висит, только вид пред рожей сменился, да горло к давлению привыкло, все еще намереваясь лопнуть голову, как рыбий воздушный пузырь.       Взгляд к разводам на потолке прикован, не смея двинуться даже, поэтому повешенный пугается так, когда на плече что-то тяжелое вдруг возникает. — Живой? — Голос знакомый. Тяжелое принимает форму широкой ладони, тоже знакомой. Это наверное та самая рука, что удержать смогла бы от этих выступлений, да не успела. А может и успела, повешенный не определился к этому моменту.       Рыбьи глаза, смысла никакого не выражающие, переместили зрачок, объятый мутно-голубой радужкой, левее. Черное что-то стоит, длинное, и руку к плечу немножко умершего тянет. — Из петли тебя вытащил, балалаечник. Глаз с тебя теперь не спущу. А сейчас засыпай, больной ты мой.       Изо рта вырвалось что-то невнятное, с улыбкой глупой, жаль правда, прерванное ладонью этого длинного.       Веки сами опустились, как занавес, оповещая о конце выступления. Повешенный глубоко вдохнул.