Спящая красавица

После обеда я читаю ей вслух книги по трансфигурации. Наверное, зря – она их уже и сама проштудировала, так что сейчас слушает вполуха и думает о чем-то своем. Ладно, неважно – лечебный эффект это даст в любом случае, а если она хочет почитать что-то другое – пусть скажет. Я не оракул, в конце концов. А когда мы вечером идем гулять, она сама берет меня под руку, и я начинаю рассказывать ей, какие книги по трансфигурации у меня есть – пару из них она вряд ли читала, и ей это наверняка будет интересно. Но ей неинтересно. Она опять думает о чем-то своем, а потом говорит невпопад: - Знаете, а мне прежде никогда не дарили цветы. Папа не в счет, это другое. Виктор дарил конфеты, Рон – что-нибудь забавное, Марк – книги. Настроение резко испортилось – о том, что Грейнджер последнее время была не одна, я как-то не подумал. Дурак самоуверенный. - Марк? - переспрашиваю машинально, а сам перебираю в голове всех учеников за последние годы. Не помню никакого Марка. Значит, халтурщик. И, наверняка, гриффиндорец. И трус, раз ни разу не навестил Грейнджер за это время. Но это хорошо, что трус – значит, я еще могу побороться... - Мы встречались около года. Когда я после Хогвартса вернулась в Лондон и жила у родителей. Вы его не знаете, он маггл. Поэтому мы и расстались – ему было трудно, что я не такая, как все. Ведьма. Его это немного пугало. Руки невольно сжимаются в кулаки. Как же я ненавижу своего отца. Не за то, что он маггл. А за то, что он тупой маггл. Его тоже пугало, что моя мать не такая. Не прощу. Никогда. - Нет, он был хороший. Но ему было страшновато со мной. А это... это больно – когда стараешься не пользоваться магией, чтобы не пугать лишний раз, но потом вдруг забываешься и применяешь репаро к разбитой чашке. Просто не подумав. А у него потом руки трясутся и взгляд такой... словно я его через мгновенье в мышь лабораторную превращу. Она вздыхает и я высвобождаю руку, чтобы обнять ее за плечи, прижать к себе, успокоить. Она качает головой вспоминая этого малахольного Марка, гиппогриф его раздери. - Думаю, мы оба вздохнули с облегчением, когда расстались. Мне больше не надо было притворяться каждую минуту, а он... я думаю, он бы никогда не рискнул уйти сам. - Побоялся бы, что вы его в полевку превратите? - фыркаю я тихо. - Угу. Только скорее в белую мышку все-таки. Он светлый очень, малфоевского типажа. Усмехаюсь - а ведь Грейнджер может. Если ее сильно разозлить. Она тоже усмехается, а потом вдруг замедляет шаг. - Мистер Снейп, а может... может мы все-таки перейдем „на ты“? Обращаться „мистер“ к мужчине, который спит с тобой уже несколько месяцев это... это извращение какое-то. С трудом сглатываю и пытаюсь отогнать посторонние мысли. Она назвала извращением не то, что я к ней чувствую. А только то, как мы друг к другу обращаемся. И никакого подтекста в ее словах не было. Совсем не было. Хотелось бы верить... - Да, конечно, - киваю я внешне спокойно и добавляю не слишком уверенно: - Гермиона. Грейнджер улыбается в ответ и целует меня в щеку. Быстро и как-то нескладно. А я снова чувствую себя угловатым подростком и не знаю, куда деть руки, которые кажутся мне слишком длинными и какими-то лишними. Пока не обнимаю ее обеими руками за плечи – все тут же встает на свои места и ничего не мешает. Кроме колючих заколок в ее волосах под моими пальцами, когда я целую ее в губы. * * * Прихода Лонгботтома и Лавгуд я опасаюсь. Даже нет, боюсь. Боюсь, что эти двое нарушат то хрупкое равновесие, что сейчас между мной и Грейнджер. Между мной и Гермионой. Они могут переубедить ее, уговорить изменить что-то. А я ничего не смогу сделать. Не пускать их в дом неправильно, в конце концов. Хотя очень хочется именно этого. Но они поймут, что что-то не так, и свяжутся с Минервой и Поттером. И тогда все уж точно закончится. По реакции Лонгботтома и Лавгуд я понимаю – про Хрустальное зелье они читали много. И про сроки пробуждения в том числе. Лонгботтом радостно стискивает Гермиону в объятьях, краснеет, когда смотрит в мою сторону, и старается тут же отвести глаза. Лавгуд мечтательно улыбается и комментирует, что тюльпаны в мензурке смотрятся очень естественно. Невилл от этого краснеет еще сильнее. Гермиона тоже смущается и начинает тараторить про свою магистерскую – кажется, это единственная тема, в которой она сейчас чувствует себя уверенно. А я тихо злюсь, что эти двое обо всем догадались. И о моих чувствах к Гермионе, и откуда взялись эти несчастные цветы – даже ничего пояснять не требовалось. Что, наверное, и к лучшему. И к лучшему, что не нужно пояснять, почему мы пока оба хотим немного подумать, а уж потом говорить что-то другим. Эти двое, по крайней мере, не смеются. Ехидства я в их глазах тоже не вижу. Они смущены, но не более. Вернее, смущен только Лонгботтом, Лавгуд же воспринимает все философски. И оба очень рады, что Гермиона снова стала самой собой. А когда они уходят, я чувствую себя совершенно вымотанным. Еще не поздно – самое время, чтобы прогуляться после ужина, но мне сейчас хочется одного. Рухнуть в кровать, притянуть к себе Гермиону и уснуть. Она тоже выглядит уставшей. Значит, и она была в напряжении все это время? Тоже... - Может не пойдем сегодня никуда, а, Северус? - она зевает и сладко потягивается. - Выходит, я отвыкла даже от небольших компаний. Вымоталась за этот день совсем, хоть и рада была очень Луну с Невиллом увидеть. А мы даже делом никаким не занимались, только говорили. - Ничего, через пару недель ты полностью восстановишься, - улыбаюсь ей ободряюще и добавляю уже мысленно: - А через пару месяцев и в Хрустальном зелье не будет никакой необходимости. Надеюсь, что только в нем. А не во мне тоже. Но когда мы ложимся спать, и она долго ворочается, устраиваясь поудобнее, а я все жду, когда же можно будет обнять ее и спокойно уснуть, все тревожные мысли исчезают. Я почти уверен, что она останется со мной и после. Уверен. Почти.