Poison Flower

      Дитя уродливого бога носит кожу человеческую. Дитя уродливого бога имеет душу нам подобную. Дитя уродливого бога чувствует, как и мы. Только сам уродливый бог этого понять не может и не хочет.

Лили всё своё осознанное детство провела в различных приютах, вечно усталая, избитая до полусмерти, но до сих пор мечтающая когда-нибудь жить нормальной жизнью. Если бы не Достоевский, то, наверное, малышка Лили до сих пор не познала бы, каково это - просыпаться по утрам, не чувствуя очередного привкуса железа во рту. Фёдор чуть ли не с радушием взял девочку к себе, но не из жалости. Ему это чувство незнакомо. Он взял её лишь из-за способностей. Такую опасную, но в то же время прекрасную, как шипы розы. Фёдор любит девочку, но как дитя божье. Он дорожит ей, но лишь как козырем в рукаве. Фёдор уверен на все сто процентов, что она - Мария Магдалина, а он - Иисус, которые пришли спасти этот жалкий мир. Но нынче, чтоб спасти этот мир и создать новый, нужны жертвы и их кости. Кости простых смертных и таких же великих мучеников, как и он сам. Лили всё это знает, но доверяет этому человеку, как своему родителю. Лили считает, что Фёдор - это ангел, посланный ей с небес за её мучения. Лили верит, что Достоевский сможет изменить этот мир. А ещё она верит, что он не предаст её и не заставит больше страдать, как это было раньше до их знакомства… Прекрасный сад, усыпанный лепестками цветущей вишни. Фёдор любил культуру Японии и прививал эту любовь окружающим. Особенно своему дитю божьему. - Мария Магдалина! Опять ты ушла без спроса, – голос юноши звучал устало, словно каждое слово даётся ему с большим трудом. На худых плечах накинуто белое пальто с мехом, а сам юноша одет во всё белое. Создавалось впечатление, будто для него каждый день был несуществующим праздником. В уставших фиолетовых глазах была заметна всепоглощающая тоска, но, несмотря на это, на губах у него играла вымученная улыбка. - Милая Мария, выходи, не заставляй меня искать тебя, - эти слова уже звучали как молитва из уст молодого человека. Но, к счастью юноши, позади него послышался какой-то звук. Медленно обернувшись, парень наклонил голову набок, из-за чего его короткие смолисто-чёрные волосы закрыли половину лица. Изогнув одну бровь, юноша всё таким же безэмоциональным взглядом наблюдал за кустом, из которого доносился еле слышный детский голос. Тяжело вздохнув и прошептав очередную молитву себе под нос, молодой человек наклонился и раздвинул кусты. Перед его взором предстала маленькая девочка на взгляд лет 10. Её светлые волосы были растрёпаны, а от косички, которая должна была быть на маленькой голове, осталась лишь резинка, запутавшаяся в волосах, да и пару завитков. Зелёные глаза были широко распахнуты, и в них можно без особого труда разглядеть удивление и некую печаль. Маленькие ручки юной леди сжимали рот, по-видимому, чтоб не издать лишних звуков, а её когда-то белоснежное платье было перепачкано землёй и кровью. Тяжело вздохнув, юноша протянул руки к девочке, желая взять ту на руки. Девочка, будто бы ожидая подобного, позволила молодому человеку это сделать. - Господь милостивый, Лили, на кого ты похожа! Так выглядеть даме твоего возраста не полагается! – в голосе юноши звучали нотки возмущения, но голос всё был таким же спокойным. Девочка убрала руки от своего рта и виновато посмотрела на старшего. - Простите, Фёдор-сама… просто кошка погналась за птичкой, а я попыталась остановить её, но… - тут девочка замолкла, юноша заметил это и остановился, смотря на неё. Глаза Лили заблестели от наворачивающихся слёз, и, хлюпая носом, она посмотрела на Фёдора. - Бедная моя Мария Магдалина, ну же, вспомни, что я тебя говорил? Всему в этом мире приходит свой конец, и каждая жизнь имеет своё начало и своё завершение. Видимо, у этой птицы был уже свой предначертанный конец. Помолись за её благо и забудь. Ведь, если ты будешь помнить о каждой такой мелочи, то жизнь станет адом. Ты меня поняла? – вытирая большим пальцем наворачивающиеся слёзы у девочки, спросил юноша. - Да, Фёдор-сама, я поняла... - девочка грустно опустила голову и обняла собеседника. Тот лишь слабо улыбнулся, направляясь к двухэтажному зданию. . . . . . Если желание не идёт от чистого сердца, то оно уже с самого начала обречено на неудачу. Но у Достоевского нет сердца. Как бы глубоко или усердно не искал, он не мог найти его. Поэтому молодой человек пришёл к выводу, что сердце у него было когда-то давно, наверное, при рождении, но теперь оно обросло толстой коркой льда или чем-нибудь ещё. Но Фёдору всё равно, у него нет желаний. У него есть цель. А для достижения этой цели нельзя поддаваться человечности. «Предай или будешь преданным» Так звучит первая заповедь в религии Достоевского. Но легко ли жить по заповедям, написанными такими же людьми, как мы? - Гоголь-сан, скажите ему, что он не должен так поступать? – детский голос звучал неуверенно, но настойчиво. Девчушка выглядела сердито. Нет, она была недовольна чем-то. Её тонкие и без того губы, были поджаты, зелёные глаза излучали некую надежду и какую-то грусть одновременно. Светлые волосы непослушно лежали на голове, а пальцы судорожно перебирали ткань синего платья. От этой милой картины у Гоголя непроизвольно появилась улыбка на лице. - Ну, милая Лили, ведь ты же знаешь, что я не в силах изменить ход событий, – белокурый юноша берёт фарфоровую чашку с чаем и подносит её к своему рту, чтобы отпить содержимое. Выходит у него это максимально аристократично и грациозно. Но девочка явно не замечает или не придаёт этому особого внимания. Её лицо становится хмурым, но в ту же секунду оно принимает другой вид, более грустный и обеспокоенный. - Ох, Фёдор, ну посмотри на её личико, неужели у тебя ничего не ёкает в груди? – возвращая чашку на стол, спрашивает юноша, мило улыбаясь. Но собеседник не спешит ответить. Он медленно отрывает свой взгляд от чашки с чаем и смотрит на девочку. В его взгляде читается полное безразличие. Кажется, что под этим ледяным взглядом любой готов осознано совершить суицид, лишь бы не видеть эту пару сиреневых глаз. Но юная особа не особо спешит отвести свой взор и избавиться от жгучего чувства страха. Темноволосый юноша тяжело вздыхает и на секунду прикрывает глаза, но когда открывает их, в глазах виднеется притворная тревога. Слишком наигранная для него. - Милая Мария, мы уже говорили об этом много раз, но ты, видимо, решила вынести ссор из избы… - не отрывая глаз от девочки, брюнет отпивает чай из небольшой по размерам фарфоровой чашки. - Да, говорили, но ещё ты говорил, что я уже довольно взрослая и… - девочка не успевает закончить свою пылкую речь, как её перебивает холодный голос. - Говорил, но ты пользуешься своими привилегиями взрослого человека не там, где надо. В твои 15 лет многие девушки на Руси уже заводили семьи и вели хозяйство, но тебя лишь просят покинуть дом на каких-то 2-3 года для нашего общего блага. Не думаю, что тебе будет полезно всё это время находится тут, пока мы будем решать начинающиеся для нас проблемы. Тем более, как бы я скептически не относился к образованию за границей, но тот пансионат для юных девиц пойдёт тебе на пользу, сестра Агата-лучшая в своём деле, она обучит тебя всему, что знает и что тебе понадобится не только в жизни, но и на поле боя, – после столь долгого монолога юноша потирает переносицу своими длинными и холодными пальцами, как у смерти. Девочка сердито смотрит сначала на Достоевского, а потом на Гоголя. С её уст срывается жалобный стон, что заставляет юношей приковать к ней свои взгляды. Наступает гробовая тишина, но её перебивает тихое бурчание, исходящее от девочки. Фёдор вновь тяжело вздыхает и, ставя чашку уже остывшего чая на хрустальный столик, подходит к юной леди. Девочка все ещё продолжает бурчать себе под нос что-то, но когда холодные руки ложатся на её плечи, она замолкает и поднимает свой сердитый взгляд на юношу. Достоевский мягко улыбается, практически понимающе и, кладёт одну руку на голову девочки: - Гнев отдаляет нас от цели. Смирение - наш главный спутник ,-голос брюнета пугающе спокойный, но зрачки у девочки расширяются, и она медленно опустила голову и повторяет несколько раз эти слова, будто бы заклинание. - Молодец, Мария, – Фёдор отходит от неё и опять усаживается на своё кресло, беря по пути чашку чая, – можешь ступать к себе в комнату, – голос юноши всё такой же спокойный и холодный, что заставляет Гоголя невольно дёргаться. Девочка элегантно кланяется и выходит из комнаты. В комнате нависает напряжение, но Гоголь быстро устраняет его своим смешком. Достоевский кидает короткий, но при этом непонимающий взгляд на собеседника. Тот уловил это и пытается успокоиться. - Неужели ты опять вспомнил какую-нибудь неуместную шутку про взор божий? – вскинув бровь, спросил парень. - Боже праведный, упаси меня на такое искушение. – усмехнулся блондин, – Просто…ваши отношения так похожи на отношение строгого отца и дочери. - И что ты нашёл тут забавного? – отрываясь от созерцания фарфора, спросил Фёдор, но, увидев усмешку на лице юноши, тяжело вздохнул. - Давно ты ходил на исповедь, дитя моё? Тебе надо покаяться за мысли свои развратные, – улыбка с лица блондина тут же исчезает, и он начинает нервно теребить свою белокурую косу. - Мне исповеди не нужны, - безэмоционально ответил юноша, – но дело не в мыслях моих и даже не в грехах – Гоголь прикусил нижнюю губу, будто бы раздумывал, стоит ли продолжать говорить. - Дитя...наше..юная дева Мария Магдалина, ведь ты её отсылаешь не потому, что ей будет здесь не место, а потому, что она - твоё слабое звено. Если убьют её тут, то твой многолетний план падёт крахом, а ты не любишь проигрышей и просчётов. Я прав, Фёдор? - Достоевский уродливо усмехается, посмотрев на блондина с нескрываемым удивлением в глазах. - Для шута ты слишком проницателен, Николай, – блондин усмехается. - А для бога ты слишком предсказуем, – брюнет пожал плечами, покорно соглашаясь с этим утверждением. Но на самом деле Достоевский был не согласен. Сильно как не согласен. Юноша нервно прикусывает фалангу на пальце и на бледную кожу капает красная жидкость, по пути пачкая рукав белоснежной рубашки. Гоголь удивлённо приподнял бровь, видя это, и хотел было уже что-то сказать, но Фёдор явно решил опередить его. - Ох, какая жалость! Придётся менять рубашку. Прошу прощения, но нам, кажется, придётся закончить нашу увлекательную беседу. Был чрезмерно рад видеть тебя в здравии, Николай, – юноша встаёт с кресла и, поклонившись, направился к выходу. Блондин хмыкает и не спеша ставит пустую чашку на стол. - Смотри, чтобы человечность не взяла над тобой вверх, иначе исход игры будет определён раньше, чем ты закончишь её, – брюнет на секунду остановился в дверях и неосознанно прикусил губу, но отвечать собеседнику он явно не хотел, поэтому, кротко кивнув, юноша вышел из комнаты. «Человечность мне не грозит: я уже давно не человек» . . . . . - О, сестра Агата, отведи меня в церковь, чтобы уберечь от соблазна открутить голову этому придурку! - плюхаясь на кожаный диван и укладывая свою голову на колени к собеседнице, на эмоциях говорит девушка. Молодая женщина, до этого сидевшая в полном одиночестве и читающая какую-то старую и уже довольно потрепавшуюся от времени книгу, с нескрываемым удивлением смотрела на юную особу. Но, когда голова девушки оказывается у неё на коленях, она сменяет удивление на понимающий взгляд и, нежно улыбаясь, откладывает книгу в сторону. - Могу предположить, что речь идёт либо о Фёдоре, либо о преподавателе литературы, – голос женщины звучит плавно и точно, что невероятно успокаивает. - Могу сказать с уверенностью, что речь не о мистере Эдгаре, – тяжело вздыхает девушка. - Тогда, - женщина прикладывает палец к губам и делает вид, что думает, – остаётся только Фёдор. Но позволь спросить тебя, перед тем, как я отведу тебя в церковь к святому отцу на исповедь, что на сей раз Фёдор сказал тебе? – девушка раздражённо вздыхает и, поднимая свою голову с колен собеседницы, садится рядом с ней и поджимает ноги по себя. Женщина внимательно смотрит на все эти действия и, подперев рукой щёку, с полуулыбкой смотрит на это ребячество со стороны Лили. За все три года пребывания в пансионате этой когда-то маленькой девочки Агата уже прекрасно знала все её привычки и повадки. Поэтому для женщины не составило особого труда понять, что девушка сейчас начнёт жаловаться на то, что в очередном письме от Фёдора не было ничего путного, а только куча «отцовских» наставлений или хуже всего указания, чего Лили не надо или надо сделать. А юная леди это ох как не любила. Потому после каждого такого письма девушка приходила к Агате и жаловалась на Фёдора. Женщина привыкла уже к этому. Для неё эта процедура стала что-то вроде маленькой традиции или ритуала. А тем временем Лили вздохнула и посмотрела на женщину грустными глазами, от чего у той что-то дрогнуло в груди. Всё шло не к добру. Агата напряглась, но старалась скрыть свое состояние. - Он написал, - начала говорить девушка, и в комнате повисло секундное напряжение, – что мне следует поехать не на базу в наше поместье, а в Йокогаму… - Лили уныло отпустила свой взгляд в пол, а женщина облегчённо вздохнула. - Боже праведный, я думала что-то глобальное! Лили, нельзя так пугать людей, – девушка быстро отвела свой взгляд от пола и чуть ли не возмущенно посмотрела на собеседницу. - Сестра Агата, неужели вы не понимаете? – женщина посмотрела Лили в глаза и изогнула бровь. - Мне кажется, что всё просто чудесно и поводов возмущаться нет. Ты уезжаешь отсюда, и это значит…. - И это значит, что план уже в действии, я знаю, – перебила девушка говорящую – но меня не беспокоит план. Женщина улыбнулась материнской улыбкой и, подсев к юной особе, положила её голову к себе на плечо, начала осторожно поглаживать макушку головы своей воспитанницы. - Что же тебя беспокоит, дитя моё? – спокойно спросила Агата, всё ещё поглаживая нежной рукой голову девушки. - Вы говорите как Федор…. Не надо. Бесит жутко, – женщина коротко произнесла тихое «хорошо» и продолжила слушать. - Просто…после трёх лет моей фактической «ссылки» сюда, Фёдор говорит, чтобы я распрощалась со всеми и ехала в чёрт знает какую-то там «Йокомагаму»*, даже не говоря напрямую, что план в активную уже начал действовать! Я понимаю, что он полагается на мою проницательность и бла-бла, но разве я не заслуживаю нормальных объяснений от него? Я понимаю, может, он и не считается со мной, ведь фактически я ему никто, лишь по документам он мой опекун, но…но для меня он чуть ли не всё! Он мой - спаситель, мучитель, учитель, брат и отец в одном лице! Сестра Агата, разве я не достойна хотя бы объяснений…? – на глазах у девушки начали выступать слёзы, а голос подло срывался в конце. - Тише-тише, – женщина крепче прижала свою воспитанницу к себе, – Ты заслуживаешь всего на этой земле, ты же знаешь, что Фёдор дорожит тобой, своеобразно ,конечно, из-за его недуга, но опекает тебя, насколько это возможно. Поэтому будь более снисходительнее к нему, и твоим страданиям откроется истинная правда. Тем более, раз Фёдор попросил тебя не возвращаться на базу, то наверняка это для твоего же блага. - Может, вы и правы, сестра, – девушка громко хлюпнула носом. - Ой, а кто это сопли тут распустил? – по-детски спросила Агата, отстраняя Лили от себя и смотря на неё, – Даме не позволено распускать сопли при ком-то, поэтому беги в ванную и приводи себя в порядок, а потом возвращайся, выпьем по чашечке нового чая, любезно присланного от Гончарова, – мило улыбаясь, сказала Агата. Вытирая слёзы руками, девушка слегка улыбнулась. - Надеюсь, этот чай без добавления марихуаны, – женщина прикрыла рукой появляющуюся улыбку на своём лице. - Ну, думаю, Фёдор бы ему не разрешил такое отправлять, да и тут всё тщательно проверяют, – Лили слабо улыбнулась, но позже, неожиданно икнув, её улыбка с лица пропала, и девушка поспешила скрыться из комнаты. Агата проводила её взглядом. Когда женщина осталась одна, она задумчиво посмотрела в окно и вздохнула. - У тебя ничего не бывает просто, что же ты на самом деле задумал, Фёдор Достоевский?.. За окном стали сгущаться тучи и пролетавшая мимо ворона громко каркнула. Буквально через десять секунд эта же ворона врезалась в окно и с шумом повалилась на землю, оставляя от себя неприятное кровавое пятно с омерзительным видом на некоторые внутренности, которые медленно сползали по стеклу вниз. «Не к добру это...»