Сигарета в тонких пальцах

— Ну что, голова не кружится теперь? — Какое тебе дело до моей головы, Маккормик? — Я о тебе заботиться пытаюсь, как хороший друг, а ты ещё тявкаешь. Плохое воспитание, видимо. — Твоя глотка соскучилась по углям, видимо. — Ой-ой-ой, я сын Сатаны, я такой пафосный и злой… — Завидуй молча. — Я больше не притащу сигарет. — Один-один. Фу, убери от меня свои сраные!..       Кенни ржёт, и пепел с кончика его сигареты сыпется на пол. Хорошо валяться на кровати Торна, когда он сидит рядом, закидывать ноги ему на колени, слушать возмущённые возгласы и обещания размолоть Маккормика в фарш. Дэмиен отчаянно пытается изобразить из себя бывалого курильщика, но на деле выглядит скомканно и смешно. Кенни-то давно не кашляет после каждой третьей затяжки, а этот научился неделю назад и что-то ещё корчит. Забавно, что ноги в дырявых носках не трогает. Ждёт.       Дверь в комнату Дэмиена открывается неслышно. Пип заходит на цыпочках, но Торн всё равно выпрямляется и, небрежно оглянувшись, начинает гладить колени Маккормика. Это что-то вроде игры, повторяющейся раз за разом. Кенни вяло сопротивляется, тянется за пепельницей, что на соседней подушке, но Дэм вцепляется ему в ногу ногтями. Пиррип старательно отводит взгляд, неловко останавливается у стола, умудряясь выдавливать из себя тёплую улыбку. — Курите, да? — Пип поднимает голову и устремляет взгляд прямо Кенни в глаза. Без упрёка, без крика, без мольбы. Скорее с вопросом. Маккормик не выдерживает. Он натягивает капюшон, порывается встать, но его кидает обратно на подушку властная рука Торна. — Смотри, Кен, у этого совсем мозги поплыли. Сам как думаешь? — ядовито щурится Дэмиен. — Думаю, курите, — искренне отвечает Пип, то ли не чувствуя издёвки, то ли не желая чувствовать. Он на секунду затихает, глядя в пол, и отшагивает к двери. — Я не буду мешать. Только, пожалуйста, не очень сорите табаком, хорошо? — Окей, Пип, — откликается Кенни, а Дэмиен хватает пепельницу и демонстративно переворачивает её на пол. Скалится довольно, а Пиррип улыбается терпеливо и, уходя, говорит, что пойдёт за метёлкой. — Какой же ты говнюк, Торн, — тихо выдаёт Маккормик, едва за дверью стихают шаги, и его тут же спихивают с кровати. — Ничего, не расклеится. Сдохнешь совсем — тоже будешь подметать, — Кенни, теребя шнурок на парке, смотрит на часы, а Дэмиен преспокойно кидает пепельницу обратно на подушку, — Кстати, это оскорбление или комплимент? — Это диагноз.       Торн фыркает и, конечно, не прощается. Видимо, статус не позволяет. Маккормик побыстрее вышмыгивает в коридор, цепляется за что-то ботинком и летит на пол. Даже чертыхнутся не успевает, а ему уже протягивают руку. — Ох, Кенни, прости, это моя вина! Метла упала, а я не заметил, — Пип суетливо оглядывает его, а Кенни, поднявшись, хватает его за плечо. — Ничего. Всё нормально, Пип? — Всё отлично. Спасибо, что спросил, — он воротит взгляд, не снимая с губ улыбки, и Маккормик медленно кивает. Уходит он быстрее обычного.       Дэмиен, конечно, слышит мышиные шаги Пипа. Или чувствует спиной, сложно сказать. Следующую сигарету он вытаскивает из пачки далеко не так развязно, как при Кенни, и долго не может прикурить. Тихо шуршит метла. Торн поджимает ноги, и Пип, наклонившись, собирает пепел и окурки в совок. — Курить вредно, Дэмиен. Это уже четвёртая, — замечает Пиррип. Торн кивает для порядка, но продолжает дымить. Пип стоит над ним несколько секунд, вдруг выхватывает из его руки сигарету и, зажмурившись, гасит её о свою белую ладонь. — Ты чего, Пип? — прерывает тяжёлую паузу Дэмиен, привстаёт с кровати, а Пип, не раскрывая глаз, отскакивает в сторону. — Я буду делать так с каждой сигаретой, которую увижу у тебя в руке, — предупреждает он, кладёт окурок в совок и, кусая губы, убегает вон, прежде чем Торн успевает хоть слово сказать.       Поразительная выдержка. Какие бы раньше Дэмиен не выдумывал ему пытки, он редко кричал и ни разу не плакал. Только потом, лёжа клубком в углу камеры, когда точно поблизости никого не было, он позволял себе зареветь. А рядом с ним, рядом с одноклассниками — никогда. Торн тронул ручку двери, но одёрнулся и снова рухнул на кровать. Его искать бесполезно. Пусть уж поскулит в одиночестве, а то смотреть, как он из вежливости принимает ласку, тошно. Придёт сам, когда посчитает нужным. А рука… ну, это залечить можно. Не будет же он впрямь каждую сигарету о себя тушить, правильно?       Но Пип всегда выполняет свои обещания.       И он потушил сигарету о ладонь завтрашним утром. И вечером. И на следующий день. И потом. И ещё раз. Как бы Торн его ни уговаривал, ни пытался загладить такую мелкую провинность, как курение, Пип был непреклонен. Дэмиену приходилось прятаться за рядами котлов у дома, чтобы снова не смотреть в эти фальшивые светлые глаза, на эту молочную кожу, где распускались, как уродливые багровые цветы, ожоги. Некрасиво. И неприятно. Противно думать, что причина этого гадства — ты.       А ещё Кенни не было в Аду удивительно долго — целую неделю. Неужели стал по сторонам смотреть, переходя дорогу? А, нет, вон же он. Уже чертята соскучились по этой обворожительной ухмылке. Что-что? Разорвал бенгальский тигр? Ничего, мужик, с кем ни бывает.       И он снова лежит на кровати, закинув руку за голову, снова Дэмиен сидит на краю и многозначительно смотрит в пространство, выдыхая прозрачный дым. Кенни стягивает парку, зажав сигарету в зубах. Стянул бы и кожу, но это долго и бесполезно — прохладнее в Аду всё равно не станет. Снова в комнату прокрадывается Пип. Он, опустив голову, идёт открывать окно, а Кенни близоруко прищуривается. — Пип, что с рукой? — он указывает на перевязанную ладонь, а Пип привычно натягивает улыбку и одёргивает коротковатый рукав пиджака. — Что у него с рукой? Дрянь моя, иди сюда, — подзывает Торн, неаккуратно срывает с руки покорного Пиррипа бинт и во всей красе демонстрирует расплывшиеся ожоги. Тут же он берёт сигарету и с невозмутимым лицом тушит её прямо поверх заживающего пятна. Рука дёргается, но Пип, как водится, не роняет и звука. Он лишь смотрит сверху вниз в лицо Дэмиена, поджав губы, с совершенно нечитаемой эмоцией, и у сына Сатаны по спине липкой волной пробегает холод. — Ублюдок ты больной, — глухо выплёвывает Кенни. — Что, не понравилось? — он стискивает ладонь в ожогах, а внутри что-то тревожно колотит по рёбрам. — Я могу постараться ради тебя, Маккормик. — Дэмиен, — еле слышен дрожащий шёпот Пипа, — пожалуйста, не делай мне больно.       Тишина воцаряется такая, что Кенни отчётливо слышит, как тает пеплом его сигарета. Пипу лицо закрывают волосы, толком не разглядишь. Даже у Дэмиена с губ сходит злорадная усмешка. Он ослабляет хватку, и чужая ладонь выскальзывает из его руки. Пип улыбается. Пип всегда улыбается. Следом улыбаться начинает и Кенни, но по-другому. Расслабленно, искренне, снисходительно, как шаман, знающий будущее наперёд.       Отвратительно. Сын самого Дьявола не может запугать какого-то подростка из нищей семьи. Сын самого Люцифера даёт ему право вообще проявлять эмоции, не может заставить забиться в угол и дрожать. Мало того, сам попадается на дешёвые манипуляции. Что отец после этого скажет? Разве этот сопляк и есть наследник Преисподней? Нет. Нет. Дэмиен не сопляк. Дэмиен докажет, что он не сопляк, что улыбаться в этих стенах имеет право только он. Торн тянется за пепельницей, чтобы треснуть хорошенько по лохматой белобрысой голове, но прямо перед ним всё ещё мнётся Пип. Говорят, людям больно смотреть, если кто-то страдает за них.       Дэмиен с силой толкает этого ничтожного англичашку, и он, нелепо взмахнув руками, грохается на пол. Наклоняется, грубо хватает за волосы и оттягивает; на бледном лице синими ледяными стёклами блестят широко раскрытые глаза. Кидает снова, прижимает за горло к полу, хотя Пип и не пытался сопротивляться, слепо нашаривает пепельницу и замахивается. Руку перехватывают скользкая от пота ладонь Кенни. — Всё, хватит, псих ты хренов! Хватит! — кричит он прямо в ухо. Торн медленно поднимается, наклоняет голову и молча указывает пальцем на дверь. Пип слушается беспрекословно и, спотыкаясь, семенит в коридор. У Кенни перекошенное от злости лицо стремительно покрывается неровными красными пятнами. А Дэмиен, наоборот, бледный. Он подрагивающей рукой нашаривает пачку сигарет, но Маккормик сгребает её быстрее. — Нет, урод, ты больше не получишь. Иди в котле поварись, тебе полезней, — качает он головой, накидывает капюшон и уверенно выходит из комнаты, закрыв дверь. Дэмиен стискивает зубы. Чёрт!

***

      Пип вернулся только к ночи, когда бороться со сном стало совсем невозможно. Тихо, боясь разбудить, отошёл к окну, вытащил обкусанными ногтями сигарету из пачки и щёлкнул зажигалкой. Попытался затянуться, как это делал Дэмиен, но только согнулся пополам от кашля. Кто-то тихо подошёл со спины, мягко взял из тонких пальцев сигарету и смял её в пепельнице. — Кенни отдал? — Да, — он невольно передергивается от одного этого имени. — Ты знаешь, что курить вредно? — Знаю.       Кто-то иступлённо целовал едва заметные следы на шее — такие обычно расцветают к утру, — потом усадил его на кровать, опустился на пол перед ним. Он всё старательно прятал взгляд тёмных, как мазут, глаз. — Больно? — он осторожно гладил пальцем его обожжённую ладонь.  — Нет. — А если честно? — Больно, — сдаётся Пип.       Научившийся делать больно специально, кто-то боялся сделать больно по неосторожности. Тихонько он присел на край кровати рядом с Пипом, уложил его голову на своём плече и коснулся губами белобрысой макушки. Уйти бы, но не можется, не хочется. Постоянное насилие вызывает привыкание. Даже не попытки не уронить достоинство перед этим Кенни, а такие беззвучно пролетающие ночи — вот оно, настоящее насилие. Это чёткое понимание того, что тебя любят, искренне любят, но почему-то поступают не так, как ты придумывал у себя в голове. Ведь там, в голове, нет вездесущего Маккормика. Пип выудил из кармана пачку сигарет, но даже не смог бросить её со всей злости на пол. Всё та же мягкая рука взяла сигареты и отбросила их куда-то под стол. — Филипп, если я поклянусь никогда больше не делать тебе больно, ты мне поверишь? — Да. — А если честно?       Он затих, как будто и впрямь задумался, вдруг втянул рвано воздух и уткнулся ему в плечо. Слёзы хлынули неожиданно, сдавив глотку и не дав возможности спокойно дышать. Отвечать не было необходимости.