Рассвет

      Ранним весенним утром обычного воскресенья, когда тишина и туман лежат за окном и воздух, свежий и чистый, влажно оседает на траве, Изуку встречает отчаяние.       Оно сидит, сгорбившись за обеденным столом первого этажа общежития класса 2-А, и предрассветный сумрак стирает все краски, делая кричаще-красные волосы блёклыми, безжизненно утратившими свой цвет, равно как и весь облик этого обычно жизнерадостного человека. Уныло свисающие пряди ширмой скрывают его лицо, и удручённый, печальный, он так и сидит, мелко вздрагивая, застыв в вакууме безмолвия и тяжёлой тоски, гнущей его плечи к земле.       Изуку едва признаёт в этом человеке своего одноклассника — без привычно весёлого острозубого оскала Киришима Эйджиро похож на погасшее солнце.       Изуку делает осторожный шаг вперёд. Слова не хотят покидать его сжавшееся горло, но он проталкивает их, сиплые и едва слышимые:       — К-киришима-кун?       Пустой взгляд остаётся прикованным к слабо дымящейся кружке перед ним. Изуку ещё немного приближается, стараясь ступать бесшумно и избегать резких движений, будто подбираясь к дикому животному. Ему мерещится, что с чёлки Киришимы-куна прямо в кружку капает вода, и он бегло оглядывается на окна, сбитый с толку — дождя нет, как и банного полотенца на плечах одноклассника, — но спустя секунду осознаёт: волосы Киришимы-куна сухие. В отличие от ресниц.       Сердце Изуку защемляет тисками.       — Киришима-кун? — ещё раз зовёт он чуть громче, и фигура вздрагивает, стряхивая оцепенение.       — А?       Взгляд некогда ярких глаз переходит на него, и Изуку почему-то знает, что в их тусклости виноват не сумрак: тоска прячется в глубине зрачков, насильно задвигаемая подальше в тот момент, когда взгляд меняется в сложной гамме узнавания и осмысливания.       — О. — Видимое усилие поднимает плечи Киришимы и улыбка натягивает уголки губ, но не касается глаз, неестественная и неживая. Тиски на сердце Изуку сжимаются сильнее.       — Хэй, Мидо-бро, какими судьбами? — наигранно бодро интересуется Киришима, и Изуку почти физически больно чувствовать это притворство. Он медленно приближается к столу.       — Киришима-кун, ты… У тебя всё хорошо?       Он понимает, что глупо спрашивать такое, секунду назад лицезрев подобную картину, но не знает, как иначе правильно подступиться.       — О, да, всё супер, — отмахивается Киришима, возвращая взгляд на кружку. Обнимающие её пальцы слегка дрожат. — Не спалось что-то, вот и решил спуститься кофе попить. Ха-хах, будто кофе может помочь уснуть, да? — с горькой иронией обращается он к своему отражению в кружке и добавляет тише: — Вот же я идиот.       Рука Изуку дёргается было к его плечу, но почти сразу отступает, опускаясь на край стола. Нервные пальцы принимаются соскабливать лак с уголка, пока сам Изуку мнётся в шаге от Киришимы, чувствуя себя неуместно в чужом очевидном горе, но, как и всегда, геройское нутро не позволяет ему просто отступить, бросив кого-то наедине с его несчастьем. Киришима не прогоняет его, но морщится, всё так же пялясь в чёрную рябь в кружке, и наигранное веселье, продержавшись жалкие секунды, постепенно сползает с него, обнажая прежнюю печаль.       — Я идиот, — повторяет он ещё горше, опуская голову настолько, что выражение его глаз снова становится неразличимо за волосами. На его скулах проступают желваки, когда он припечатывает совсем грубо: — И неудачник.       — Киришима-кун…       Изуку проскальзывает на стул напротив, одёргивая спортивные штаны на коленках.        — Хочешь поговорить? Я готов выслушать, если тебе это нужно.       Киришима смотрит на него. На этот раз его улыбка совсем слабая, но настоящая.       — Спасибо, бро, но говорить тут особо не о чём. В конце концов, я сам всё проебал. — Он понижает голос и скованно пожимает плечом. — Это только моя вина. И здесь нет ничего удивительного… Не зря же он вечно называл меня тормозом. — Киришима невесело хмыкает и качает головой. — Хах, ни разу ведь не ошибся.       Он замолкает, и пространство погружается в тяжёлую, гнетущую тишину. Изуку бессильно смотрит, как чужие слёзы продолжают скупо капать в чашку, и ему больше не нужны пояснения: в одном только «он» было столько тяжести смысла, что это сказало даже больше, чем ему требовалось знать.       Весь класс видел Бакуго и Урараку: в пятницу после занятий Катсуки внезапно для всех без церемоний собственнически закинул руку на плечи пискнувшей Очако и увёл с собой в общежитие, рявкнув напоследок на всех, кто пялился им вслед. В субботу они уже сидели в обнимку на традиционном общажном киновечере в гостиной. И хотя Изуку был в числе недоумевающих, не совсем готовый к такому резкому образованию этой пары, ему всё стало окончательно понятно по взгляду пунцово-красной, но довольно умостившейся на чужих коленях Урараки: она была счастлива, и Изуку, как её лучший друг, конечно же, был счастлив за неё.       Но сострадание сухо скребёт его горло и изнанку век сейчас, когда оборотная сторона чужого счастья сидит перед ним, пытаясь сохранить себя от распада на части.       — Ну вот, сижу тут и ною, как тряпка. Это так немужественно, — первым нарушает тишину Киришима, шмыгнув и небрежно утерев мокрую щёку.       — Не говори так, — тихо отвечает Изуку, пялясь на собственные стиснутые кулаки.       — Эх, и кофе совсем остыл, — с неискренней досадой продолжает Киришима. Он делает глоток из кружки и чуть морщится.       — Блин. И сахар, кажется, забыл добавить…       Изуку смотрит на просыпанные мимо чашки кристаллики сахара и по-прежнему не может отыскать правильные слова.       — Знаешь… тебе необязательно сидеть здесь со мной. — Киришима поднимает голову: паутинка воспалённых капилляров в запавших глазах, болезненно проступившие скулы, нездоровый цвет лица. Он выглядит измученным. — Ты ведь на пробежку собирался, да? — Он осматривает спортивную форму Мидории и откидывается на спинку стула. — Здорово, что ты держишь себя в форме, бро! Не стоит пропускать тренировку только из-за того, что я тут сопли на кулак наматываю. Я справлюсь, я в норме!       Он снова давит улыбку, но Изуку чуть качает головой.       — Тебе не нужно притворяться передо мной, Киришима-кун.       Тот сразу перестаёт улыбаться и под нависшими веками его взгляд становится совсем тяжёлым. Изуку держит ответный взгляд, стараясь не позволить себе смотреть с жалостью, понимая, насколько больнее это может сделать.       — Я… Я честно не знаю, как помочь, но если я всё-таки могу что-то сделать для тебя, пожалуйста, скажи, что. Я всё сделаю.       Киришима, кажется, затаивает дыхание, несколько секунд просто моргая, прежде чем глубоко вздохнуть и по-доброму хмыкнуть, покачав головой.       — Ты из тех, кто не отступает, да? — Он с кривой полуулыбкой косится на Изуку, но тот не отвечает. Просто продолжает смотреть.       Киришима вздыхает ещё раз, вытягивая ноги далеко под стол и сползая вниз на стуле.       — Хотел бы я быть таким, как ты, Мидория.       Изуку удивлённо приподнимает брови, но не перебивает.       Киришима бездумно прокручивает на столе злосчастную кружку. На деревянной поверхности с каждым новым оборотом расползается влажный кофейный след от капель, стёкших по краям керамики; россыпь сахарных крупинок, угодивших в кофейную возню, коричневеет и медленно бесследно растворяется.       — Ты всегда именно такой — неотступный, непоколебимый. Смелый. — Эйджиро фыркает. — Не то, что я. Будь у меня хоть десятая доля твоего мужества, мне хватило бы яиц признаться в своих чувствах Катсуки.       Изуку внутренне колет это обращение. Это не его привычное «Кач-чан», не всеобщее, даже для Урараки, «Бакуго». Это «Катсуки». Изуку знает, что после родителей, из всех людей первым этого парня стал так называть именно Киришима. И тот не возражал.       — Тебе знакомо это чувство, когда смотришь на человека и любое будущее, которое ты себе рисуешь в голове, неизменно связано с ним? — Глаза Киришимы ненадолго исподлобья встречаются с глазами Изуку, и нечто очень пронзительное в них заставляет Мидорию застыть, будто он угодил в свет прожектора. — Уверен, ты понимаешь о чём я. Я видел, как ты смотришь на Тодороки. Я знаю этот взгляд.       Разоблачение на секунду ввергает Изуку в панику. Жар бьёт его по щекам, он открывает было рот, готовясь начать оправдываться, но тут же замирает: от кого он прячется? Киришима-кун перед ним откровенен в своём куда более уязвимом положении, и в его взгляде нет ни осуждения, ни насмешки. Только глубокое понимание. Изуку молча закусывает губу, гася попытку отрицать очевидное.       Он влюблён в Тодороки-куна с первого курса.       Киришима не выражает триумфа за свою верную догадку, только ссутуливается чуть сильнее и тянется соскоблить с уголка стола лак, перенимая недавнюю эстафету за Изуку.       — Мне казалось, что у нас ещё всё впереди. — Особо стойкий кусочек лака не поддается, и Киришима машинально делает палец твёрже причудой. — Что, хэй, мы же учимся в одной старшей школе, живём в одном общежитии, даже в соседних комнатах! — Палец с грубым звуком скребёт по дереву всё быстрее; шелуха лака хлопьями слетает на пол. Изуку прослеживает их падение и возвращает взгляд на лицо Киришимы. На нём написаны разочарование и злость. — Мы видимся каждый день, уж в какой-нибудь из них я ещё успею сказать ему, что чувствую, да? Не обязательно же с этим торопиться, верно? Мы пока и так неплохо зависаем! Сто раз ещё успею всё сказать! А уж потом оторвёмся вместе! — Раздаётся сухой треск, и рука Киришимы замирает: его пальцы почти отпилили уголок деревяшки. Киришима зачем-то отламывает его до конца и мрачно смотрит на свой трофей, словно в нём скрыт секрет того, как утихомирить внутреннюю бурю, но тот отказывается поделиться. — Но вот оно, — подводящим итоги голосом произносит Киришима и бросает обломок на стол рядом с кружкой. — Ещё вчера у меня были эти мечты о совместном будущем, а что теперь? Завтра превратилось в сегодня, и вот он я. Сижу. Один. Солирую в своём нытье.       Последнее он выплёвывает с таким отвращением к себе, что Изуку не выдерживает.       — Самобичевание не сделает лучше, Киришима-кун, — очень осторожно произносит он, стараясь звучать так же мягко, но уверенно, как это для него всегда делали утешающие близкие люди: Всемогущий, Урарака-чан, Тодороки-кун… Буквально на миг его мысли успевают ускользнуть, зацепившись за воспоминание о мягком тембре любимого голоса, упорхнуть из холодных серых полутеней общей комнаты выше, через этажи, в спальню, где сейчас наверняка досматривает десятый сон обладатель этого голоса, и его сильно отросшие волосы, должно быть, красиво рассыпаны по подушке…       Изуку встряхивает головой, прогоняя наваждение, отрезвлённый уколом вины: как он может утекать в свои любовные фантазии посреди чужого несчастья?! Не о себе сейчас надо думать, потом разберётся с собственными загонами!       Но глухая тоска уже скребется за рёбрами, навязчиво, прицельно: что, если и он никогда не сможет?..       Он снова трясет головой, злясь на себя. Сфокусируйся. Ты нужен здесь.       — Мне вообще нихера не способно сделать лучше, — огрызается Киришима, ошеломляя внезапной вспышкой агрессии, и Изуку невольно вздрагивает, ещё больше коря себя за отвлечённость, но Киришима-кун сразу же морщится и меняет тон: — Блин. Прости, чувак. — Он с досадой щелчком отправляет деревяшку со стола в полёт куда-то в сторону диванов. — Хех, кажется, общение с этим парнем и меня сделало слегка вспыльчивым. Извини.       — Т-тебе не за что извиняться, Киришима-кун! — уверяет Мидория. — Иногда злиться это нормально. — Он сконфуженно потирает шею. — Думаю, куда хуже держать всё в себе.       — Блин, да просто я-       Киришима резко замолкает и как-то совсем отчаянно запускает руки в волосы, упираясь локтями в стол.       — Я же мог быть с ним, понимаешь? — продолжает он, невидяще пялясь на свои ноги. Пальцы в волосах сжаты до побелевших костяшек, и Изуку всерьёз беспокоится за целостность его скальпа. — Мог, но всё чего-то ждал! Какого хрена я ждал?! И, ч-чёрт, я ведь на самом деле рад, что нашёлся ещё человек, который будет ценить его, любить его, и я не посмею разрушить их отношения, скорее сам себе язык вырву, чем признаюсь теперь, я ведь желаю ему счастья, даже если это счастье не со мной, но блять!.. — Он глухо всхлипывает сквозь стиснутые зубы, рывком опускает руки на стол, но не находя им места снова вцепляется в кружку, и та дребезжит по столу от того, с какой силой они дрожат. Кажется, что ещё вот-вот, и она тоже треснет. — Чёрт возьми, как же сильно я жалею о том, что был слишком труслив, чтобы признаться ему, когда ещё был шанс!       Киришима снова всхлипывает, и Изуку видит, как волна чего-то огромного и очень страшного готовится поглотить друга целиком. Странный резонанс заставляет клетки Мидории завибрировать изнутри, а кулаки сжаться, как при сражении со злодеем: чужие досада, обида и разочарование так сильно распирают сердце, что хочется сделать хоть что-нибудь, хоть как-то помочь, но всё, на что он оказывается способен, это лишь бестолково сидеть здесь — преемник сильнейшего человека на планете, бессильный перед несправедливостью чужих отвергнутых чувств. «Детройтским смэшем» здесь не повоюешь.       Но неужели он действительно ничего не может сделать?       Изуку тянется вперёд через стол и накрывает дрожащие руки Киришимы своими. Его кожа ожидаемо грубая и жёсткая под мозолистыми пальцами Изуку; красные глаза поражённо распахиваются, затаённый вдох застывает между губ Киришимы, и на миг Изуку кажется, что тот сейчас вырвется и сбежит. Но вот в его зрачках, сначала едва заметно, но затем всё отчётливее, проступает благодарность, фасад остатков сдержанности начинает трескаться, лицо Киришимы постепенно искажается болью, чистым страданием вперемешку с уязвимостью, заслонка чувств окончательно лопается, и Эйджиро…       …воет. Это высокий, пронзительный, тоскливый вой раненого зверя, переходящий в рыдания. Он заставляет Изуку сорваться с места, перемахнув через стол, впопыхах неловко снеся рукой кружку, чтобы успеть поймать в объятия рухнувшего со стула на колени друга. Тот вцепляется в его спортивную толстовку пальцами, комкая ткань почти до треска, вжимается в плечо лицом и, захлёбываясь, плачет, плачет, плачет…       Изуку просто остаётся рядом.

***

      Когда шар рассветного солнца полностью поднимается над линией горизонта, косым лучом выделяя подсохшее пятно разлитого на полу кофе, тело Киришимы-куна наконец перестают сотрясать рыдания. Он обмякает в спасительном кольце рук Мидории, дыхание начинает выравниваться, и только тогда Изуку позволяет себе пошевелиться: у него давно затекли ноги, футболка неприятно липнет к коже, но он ни разу не пожаловался и не старался сменить положение, хотя и волновался немного, что Киришима-кун может простыть от долгого пребывания на голом полу — сохранить чувство безопасности казалось важнее. Но сейчас, когда вконец измотанного Киришиму, кажется, срубает сон, Изуку понимает, что позволять ему спать здесь было бы безответственно. Поэтому он тихонько трясёт его за плечо, стараясь звучать мягко:       — Киришима-кун… Пойдём, я доведу тебя до твоей комнаты. Тебе нужно как следует отдохнуть, и лучше всё же в своей кровати, а не здесь.       Киришима отстраняется, устало потирая воспалённые глаза.       — Угу, — сонно отзывается он, и Изуку осторожно помогает ему подняться, мысленно чертыхнувшись от занывших мышц.       Они не разговаривают по пути на четвёртый этаж, но от Мидории не ускользает то, как, остановившись перед своей комнатой, Киришима бросает тоскливый взгляд на соседнюю дверь. Комната Кач-чана, думает Изуку, и новый укол жалости пронзает его изнутри.       Киришима медленно открывает дверь. Переступив с ноги на ногу, Изуку всё же произносит:       — Спокойной ночи, Киришима-кун! — и тут же едва сам себе по лбу не ударяет за глупость. — Т-то есть, то есть спокойного утра, то есть, эм, я хотел сказать!.. Уф… П-прости, несу какой-то бред, извини, правда. — Он скованно потирает предплечье, чувствуя себя бестолковым и неуместным, но, выдохнув, наконец выравнивает мысли: — Желаю выспаться, Киришима-кун. Надеюсь, ты сможешь хорошо отдохнуть…       Киришима усмехается вполоборота. Его голос слегка хрипит.       — Хех, спасибо, старик.       Изуку робко бормочет «пожалуйста», отступает на шаг, готовясь уйти, но замирает от негромкого:       — Правда, Мидория…       Изуку смотрит на усталую фигуру Киришимы, застывшего на пороге своей комнаты. Он повёрнут к Изуку неполным профилем, и его лицо всё такое же угловатое и измождённое, особенно после часа рыданий, но даже так Мидория замечает край его улыбки. Это ещё не похоже на обычную улыбку Киришимы Эйджиро, яркую и слепящую, но осторожный свет возвращается в неё, подобно тонкой линии восхода. Его слова прощальным полушёпотом повисают в тишине коридора:       — Спасибо за всё, друг.       Изуку остаётся практически неподвижным, лишь тихонько кивает, пусть и знает, что этот жест останется незамеченным, напоследок провожая взглядом тёмный силуэт Киришимы-куна, исчезающий в свете залитой солнцем комнаты.       Как только дверь за ним закрывается, на Изуку наваливается вся тяжесть осознания; враз ослабевшие колени заставляют его пошатнуться, и он с трудом опирается на дверной косяк, сжимая на груди влажную от чужих слёз футболку. Что-то страшное, всеобъемлющее распирает изнутри, сдавливает лёгкие, мешая сделать вдох. Образы, один за другим, врываются в сознание: Урарака и Бакуго, забыв про фильм, смотрят только друг на друга, свет от телевизора пляшет на их лицах, почти соединённых губами; Киришима, ссутулившись, сидит за столом, кофе в его кружке переливается от капающих в него слёз; Тодороки, улыбнувшись уголком губ, желает «спокойной ночи», и в его глазах, как и каждый вечер, гаснет что-то невысказанное; и вновь — обесцвеченный образ сжавшегося в комок Киришимы, баюкающего осколки собственного сердца…       Чужая упущенная возможность так остро бьёт под дых, что Изуку вырывается из удушья и, спотыкаясь, несётся на лестницу, едва не падая на ступеньках, пока истощающая картина всполохами пульсирует в голове.       Чужая безликая фигура прижимается к плечу Тодороки-куна. Чужие руки, аккуратные и ухоженные — не чета его неизящным, кривопалым, — нежно перебирают красно-белые пряди. Разноцветные глаза с теплом смотрят в чужие — не зелёные, а затем — совсем больно — губы, вкус которых Изуку никогда не знал, шепчут не его имя и касаются не его губ.       И Изуку видит себя: одиноко сгорбившимся над чашкой с остывающим горько-солёным чаем и сам он тускло-серое пятно в красках поднимающегося рассвета.       Видение рассеивается. Изуку, тяжело дыша, стоит перед дверью, матово-белой, такой же, как и двери в другие комнаты слева и справа от этой, такой же, как та, что закрылась за спиной Киришимы-куна, такой же, как дверь в его собственную комнату.       Но это не его дверь.       — Тодороки-кун, — шепчет Изуку, тихонько постучавшись, и прижимает ладонь к шершавому дереву. Секунды мучительно тянутся. Тишина окружения звенит в ушах, воздуха в коридоре начинает не хватать, а стены и потолок медленно наседают со всех сторон, и паника поднимается изнутри, вновь стискивая горло.       — Тодороки-кун! — отчаянно зовёт Изуку, не узнавая собственный надрывный голос, начиная барабанить в гремящую под его кулаком дверь. — Тодороки, Тодороки-кун!       Дверь распахивается и Изуку едва не падает вперёд.       — Мидория? — Взволнованный Тодороки вырисовывается перед ним, помятый и взлохмаченный после сна. — Что стряслось, на нас напали?       — Тодороки-кун, — бормочет Изуку, задыхаясь, — прости, прости меня, я не хотел тебя будить, но я, мы, мы можем поговорить, пожалуйста, прямо сейчас, я, я не могу ждать, пожалуйста, я, я!..       — Мидория. — Тёплая рука касается его предплечья, и Изуку вцепляется в неё, оседая вниз. Крепкая, но бережная хватка удерживает его на ногах. — Мидория, успокойся. Просто дыши, слышишь? Дыши для меня.       — Тодороки-кун, — совсем слабо выстанывает Изуку, и руки утягивают его вперёд, ближе к знакомому запаху и надёжной твёрдости крепкого торса. Изуку позволяет себе полностью опереться на него, восстанавливая дыхание под глубокие, размеренные вдохи над собой. Тодороки дожидается, пока их дыхание окончательно не синхронизируется, и осторожно заводит уже крепче стоящего на ногах парня в комнату, закрывая за ними дверь и провожая до своего разворошенного футона. Изуку покорно усаживается на место, слегка вздрагивая, когда его плечи что-то укрывает, но сразу расслабляется, тая в утешительном коконе одеяла, ещё хранящего в себе тепло чужого тела.       — Мы… — сипло начинает Изуку, поднимая взгляд на стоящего перед ним на коленях Тодороки. — Мы можем поговорить?       Тот кивает, садясь с ним вровень на футон, складывает руки на перекрещённых ногах, собранный и готовый слушать. Изуку не сразу находит в себе силы начать, но Шото не торопит. Он просто сидит перед ним, омывая волнами своего спокойствия и непоколебимости, и позволяет глазам Изуку блуждать по его фигуре, вылавливая столько щемящих сердце деталей: мило торчащий алый локон на макушке, вмятинку от подушки на щеке, тонкую, почти зажившую царапину с их последнего спарринга, берущую начало над ключицей и уходящую вниз под ворот пижамы с Энгри Китти, подаренной ему от всего класса на день рождения. Он выглядит в ней таким уютным и смешным.       Взгляд Мидории поднимается с ключиц Тодороки обратно на его лицо. Такой красивый… Шото слегка склоняет голову к плечу; ровная линия его губ едва уловимо изгибается в нежную полуулыбку, когда он поправляет одеяло на плечах Изуку, укутывая в него поплотнее, и эта забота, такая простая, естественная, словно Тодороки всегда был здесь, чтобы утешать Мидорию в темнейшие из его дней, открывает в Изуку какую-то внутреннюю заслонку. Он набирает воздух в лёгкие, выныривая из одеяла, чтобы рывком повиснуть на плечах Шото, прижимаясь к нему и умоляя свой голос не сорваться, когда, зажмурившись, он, наконец, признаётся, испуганно и сипло:       — Ты мне нравишься, Тодороки-кун!       Шото, явно не ожидавший, замирает — Изуку чувствует, как одеревенели мускулы под его руками, но не позволяет себе медлить.       — Ты нравишься мне, — дрожащим шепотом повторяет он, крепче стискивая объятия, чувствуя оголённость каждого своего нерва, но неотступно следующий своей решимости больше ничего не таить. — И не просто как друг, романтически. Уже очень давно. Это… Это нормально, если ты не можешь ответить мне взаимностью, я буду в порядке, я… О боги, кому я вру, разумеется, я не буду в порядке, я буду разбит. — Он закусывает губу, дышит чаще, но всё ещё не сдаётся. — Но потом я стану, я восстановлюсь, обещаю, пусть не сразу, но, чёрт, я постараюсь, я справлюсь с этим, если это позволит мне и дальше оставаться рядом с тобой, хотя бы как твой друг, просто позволь мне… — Он всхлипывает, утыкаясь носом в чужую футболку на плече. Пахнет жасмином и снегом. — Позволь оставаться с тобой, Тодороки-кун, пожалуйста, просто позволь мне быть с тобой рядом, позволь-       Ладони касаются его плеч; Изуку отчаянно сжимает объятия ещё теснее, почти уверенный, что сейчас его оторвут от себя едва ли не с мясом, но вместо этого руки движутся дальше, оборачиваются позади его спины и замыкаются в мягких ответных объятиях.       Оу. Тодороки-кун его обнимает. Они никогда не обнимались вот так прежде.       — Ты один из самых наблюдательных и умных людей, которых я встречал в своей жизни, Мидория, — негромко произносит Тодороки, и Изуку замирает, не дыша. Баритон тихого голоса гудит по его рёбрам. — И одновременно с этим, когда дело касается тебя самого, ты на удивление слеп.       Изуку стыдливо прикусывает губу, но вместе с этим поддаётся робкой надежде, когда чувствует, как ласковый смешок щекочет его шею и нежная ладонь потирает спину.       — Ты мне тоже давно нравишься.       Мидория словно попадает ненадолго в вакуум: он больше не замечает ничего вокруг, пока до него доходит смысл услышанного. Секунда за секундой он начинает возвращаться в реальность, впитывая слова ответного признания в себя, в самое нутро, туда, где расцветает нечто безудержное, раздуваясь и поднимаясь изнутри, как воздушный шар. Это чувство наконец достигает своего пика, и отдаваясь его власти Изуку… смеётся. Он ещё крепче сжимает объятия, всхлипывает, ткнувшись носом в тёплую шею, и на мгновение ему кажется, что весь мир уходит у них из-под ног, когда тесный комок их тел, качнувшись, накреняется, но ни один из них не предпринимает попытки удержать равновесие, и они заваливаются на футон. А Изуку продолжает смеяться и всхлипывать, чувствуя, как к горячей мокрой щеке прижимается улыбка Шото, и если это не чистая эйфория затапливает его глупое влюблённое сердце, то Мидория совсем не знает, на что ещё может быть похоже счастье.

***

      Они лежат в обнимку так плотно, соединённые от прядей волос до переплетённых ног, что Изуку может почувствовать биение чужого сердца в собственную грудь. Их тихое, мирное, осевшее после яркой вспышки счастье сейчас теплится в воздухе, и они наслаждаются им вместе, наблюдая, как в луче пробившегося сквозь занавески солнца лениво танцуют пылинки.       — Я думал, подобного никогда не произойдёт, — негромко признаётся Изуку. — То есть, я мечтал, но… Не думал, что сбудется.       Шото слегка шевелится и негромко задаёт давно висевший между ними вопрос:       — Что тебя подтолкнуло так внезапно признаться?       Изуку жуёт нижнюю губу пару секунд, мучаясь с подбором правильных слов.       — Кое-что произошло. Не у меня, но… Это между Киришимой-куном и Кач-чаном. И…       — Ураракой, — догадывается Шото.       Изуку молча кивает.       — Киришима-кун, он… Я догадывался, что между ним и Кач-чаном всё не так просто.       — Многие догадывались, — соглашается Шото. Изуку издаёт тихий вздох.       — Но я прозевал тот момент, когда между Кач-чаном и Ураракой-чан… тоже всё стало не так просто.       Шото молчит, и Изуку погружается в самобичевание: оказался ли он невнимательным лучшим другом для Очако? Возможно, она сама не хотела, чтобы кто-то лез в её личное дело, но всё же Изуку чувствует, как свербит тонкий глас вины. Он снова вздыхает: сейчас не время думать об этом — его история совсем о другом человеке.       — Я спустился утром на пробежку, а Киришима-кун сидел там один и, и он плакал, и страдал, и это… Это было ужасно. Я почувствовал себя таким бесполезным и беспомощным, только и мог, что сидеть рядом, пока он продолжал говорить и плакать, и его кофе, боги, его кофе показался ему горьким, но сахар был в нём, понимаешь? Боже, он был абсолютно разбит…       Мидории требуется время на то, чтобы оттолкнуть от себя недавнюю картину, но Шото, конечно же, даёт ему его, продолжая поглаживать самыми кончиками пальцев вдоль позвоночника, вверх и вниз с каждым медленным вдохом и выдохом, безмолвно напоминая Изуку о простом и надёжном способе успокоиться. Просто дышать…       — Я, честно, не знал, что сделать для него, — наконец, с лёгкой грустью продолжает Мидория. — Но решил просто остаться и дать ему выговориться. Под конец он плакал ещё сильнее, чем прежде, недолго, но очень страшно… Потом он просто обессилел и я проводил его в комнату. Не думаю, что в итоге реально смог как-либо ему помочь, но не мог же я просто бросить его там одного…       — Иногда достаточно именно этого, — спокойно произносит Шото. — Просто побыть в нужное время рядом. Меня не раз спасало одно твоё присутствие.       Изуку чувствует, как у него начинают теплеть кончики ушей.       — Думаю, мне нет нужды доказывать, что твоё присутствие действует на меня точно так же, — смущённо бормочет он, и Тодороки тихонько хмыкает.       Его пальцы по-прежнему едва ощутимо прослеживают путь вдоль позвоночника Изуку, и тому хочется вернуть прикосновение. Медленно, пока ещё неуверенной рукой он ведёт по ребрам Шото, заставляя того слегка поёжиться от слабой щекотки, и, чуть осмелев, движется выше, наслаждаясь тем, как тренированные мышцы ощущаются под его ладонью сквозь футболку. Шото испускает долгий выдох, пока рука путешествует дальше вдоль его спины и затем мягко вплетается в волосы на затылке. Изуку не мог даже представить, какими шелковистыми они окажутся на ощупь. Шото в ответ запускает свои длинные пальцы в его вихры, в которых, конечно же, те и запутываются в одно мгновение, словно в зарослях дикого плюща, но Шото лишь принимается очень-очень осторожно расчёсывать их, терпеливо и бережно пропуская сквозь пальцы каждый непослушный клок, и постепенно дикая прическа Мидории покоряется нежной руке, переставая цепляться за пальцы. Изуку хочется одновременно замурчать, как кот, и растаять, как пломбир на солнце. Шото и сам льнёт к его неумелой руке, дрожаще перебирающей гладкие двухцветные пряди, и всё это просто так восхитительно.       Их лёгкие, непринужденные ласки ослабляют напряжение от пережитого за утро, и Мидория возвращается к окончанию своего рассказа.       — Когда мы с Киришимой-куном разошлись, — горло всё же становится суше, и Изуку приходится сглотнуть, чтобы прогнать это ощущение, — я вдруг так отчётливо увидел себя на его месте, а на месте Кач-чана тебя, и так испугался упустить собственную возможность, что…       — А на месте Урараки? — внезапно интересуется Шото.       — Не знаю. — Изуку чуть пожимает плечами, вопрос застаёт его врасплох. — Кого-то. Кого угодно.       Шото молчит какое-то время, словно переваривая его слова.       — Глупо, — ровно произносит он, и Изуку весь поджимается.       — Прости, — понуро бормочет он, но Тодороки лишь чуть сильнее прижимает его к себе.       — Нет, не ты глупый. Просто — глупо. — Он немного ёрзает, и Изуку чувствует, что он опустил подбородок. — Это всегда был ты. Со спортивного фестиваля.       Изуку поднимает лицо. Они так близко, что почти соприкасаются носами. Серый и бирюзовый глаза красиво отражают мягкий свет в комнате.       — Так давно?       — Мхм.       Изуку опускает голову, смущённо утыкаясь носом в грудь Шото.       — Твоё появление в переулке в Хосю, я думаю, — в свою очередь признаётся он и хмыкает: — Это было эффектно.       — О, так всё дело в эффектности? — интересуется Шото.        — Нет, конечно, — фыркает Изуку, смешливо боднув его лбом. — Нет, дело в тебе. Ты… Ты спас меня тогда. Нас, ты спас нас, но… Ты единственный пришёл. Не раздумывая примчался на помощь по простым координатам, когда никто другой не понял. Словно… Не знаю… Словно почувствовал, что это больше, чем просто координаты. Как будто между нами уже была глубокая связь.       — Думаю, так и было, — задумчиво отвечает Шото. Эти магические пальцы находят какое-то особенно приятное место на затылке Мидории, принимаясь мягко массировать там, заставляя пальцы ног Изуку поджаться. Ему стоит немалых усилий не начать пищать от удовольствия. Наверное, вот так он и умрёт. Чудесной, сладкой смертью. — Но всё же это ты был первым, кто спас меня. От самого себя, в частности. И это тоже было. Кхм. Эффектно. Прежде никто не ломал ради меня свои кости.       — Хочешь, могу сломать ещё парочку? — игриво предлагает Изуку и чувствует тычок куда-то в колено. Он смеётся и потирается носом о тёплую ткань футболки. Ему сейчас так хорошо, что хочется летать.       — Можно я тебя поцелую?       Изуку поднимает голову на тихий вопрос, встречая ожидающий, тёплый взгляд разноцветных глаз. Он не может не улыбнуться в ответ, чувствуя трепет и щемящее предвкушение в груди.       — Мхм.       Это просто и целомудренно, всего лишь прикосновение сомкнутых губ к губам, чуточку неловко просто потому, что они оба ещё неопытные: носы поначалу мешают, и от чужого дыхания щекотно, но Изуку хихикает, а Шото улыбается в их поцелуй, и всё это делает его таким живым, тёплым и прекрасным, что Изуку не смел бы мечтать о более идеальном первом поцелуе. Он может почувствовать лёгкое, как трепетание крыльев бабочки, биение пульса на кончиках их губ и готов поклясться, что когда они расстаются, воздух вокруг искрится, а свет в глазах напротив теперь горит ярче самого солнца.       — Я знаю, это слишком быстро, и я не должен вываливать всё за раз, но… — шепчет Изуку, завороженный этим светом. Под его властью так легко и свободно сейчас говорить то, что у него на душе. —  Я счастлив. Здесь, сейчас. С тобой. И я люблю тебя.       Шото моргает, неуверенно приоткрывая рот для ответа, но Изуку мягко улыбается.       — Ты не обязан, — спокойно останавливает он, кладя ладонь на щёку под шрамом Шото. Ему хочется поцеловать и его, но пока что он просто едва дотрагиваясь потирает границу, на которой встречается гладкая светлая кожа и бурая рубцовая ткань. — Тебе не нужно сразу говорить мне эти слова. Мы не торопимся.       — А как же упущенные возможности? — поддевает его Шото, лучась мягкой благодарностью. Он накрывает руку Изуку своей и жмётся к ней щекой.       — Ну, я просто уже никогда не отпущу тебя от себя, — по-деловому извещает Мидория. Шото издаёт смешок, и Изуку крепко стискивает его поперёк груди, зарываясь лицом в складки ткани на ней и глухо бубня: — Слышал? Ты застрял здесь со мной навеки.       Тодороки тихо хмыкает и целует его в макушку.       — Я не против.

***

      Утром понедельника они вместе заходят в класс и, послав друг другу мягкую полуулыбку, расцепляют нежно стиснутые ладони, проходя каждый за свою парту. Изуку чувствует на себе повышенное внимание одноклассников. У него смущённо горят щёки, но он делает вид, что не замечает шепотки и пару смешков с разных сторон, очень сосредоточенно копаясь в своём рюкзаке, готовясь к уроку. Он старается по-прежнему не поднимать головы, с бешено стучащим сердцем усаживаясь на стул, но не может удержаться от того, чтобы мельком обернуться на своего парня — боги, Тодороки-кун теперь его парень! — и тот, словно испытывая то же притяжение, поднимает своё красивое лицо, чтобы подарить ему ответный взгляд и ещё одну ласковую полуулыбку. Изуку может поклясться, что его тело на секунду обретает невесомость. Он глупо машет Шото пальцами и отворачивается прежде, чем его переполненная грудная клетка взорвётся от любви.       В этот самый момент он ловит на себе взгляд Киришимы. Тот переводит глаза с него на Тодороки и обратно, выглядя изумлённым, но затем сверкает улыбкой, и это выбивает из Изуку затаённое дыхание. Киришима весело смеётся и показывает поднятые вверх большие пальцы.       Изуку отвечает смущённой благодарной улыбкой, но замирает, замечая зашедшую в класс другую парочку: собственнически закинутая на плечи Урараки рука жёстко прижимает её к плечу Бакуго, и девушка что-то ворчит ему вполголоса, но тот рычит: «Я жду, Круглолицая», и Очако после смиренного вздоха всё-таки чмокает его в щёку, краснея до корней волос.       — Сразу бы так, — удовлетворённо хмыкает Бакуго, наконец-то даря девушке свободу, и та, смущённо бурча что-то себе под нос, быстро проходит за своё место не поднимая головы, подобно тому, как это делал Мидория.       Улыбка наблюдавшего за ними Киришимы тускнеет. Он снова смотрит на Мидорию, и им не нужно обмениваться словами — за них всё говорят их взгляды. Но Киришима всё же с коротким решительным кивком вновь демонстрирует большие пальцы и поворачивается к Бакуго, с широкой улыбкой голося на весь класс:       — Хэй, утречко, Катсуки! Покажешь домашку по математике? Хочу сравнить ответы!       — Ха? Ты меня за дебила держишь, Дерьмоволосый? Хера лысого я дам тебе списать!       — Да я сделал её, сделал! Просто сравнить!       — Отвали!       — Да ладно тебе, бро! Пожа-алуйста!       — Чёрт бы тебя!.. Держи, бля!       — Спасибо, друг!       Изуку наблюдает за ними какое-то время. Он вспоминает вчерашнее и не понимает, как ещё недавно мог принять Киришиму-куна за отчаявшегося человека. Да, он ещё не оправился полностью, да, ему по-прежнему больно, как бы он ни прятал это за улыбками и бодрым тоном, но всё же он не опустил руки и решил искренне пожелать счастья тому, кого любит, пусть даже это счастье тот предпочёл делить с кем-то другим. Поэтому не отчаяние и не боль видит Изуку в глазах Киришимы-куна.       Он видит там мужество.