LUCKY YOU/ОРЁЛ И РЕШКА

      Он сидел за стойкой так долго, что один бармен успел сдать смену другому, и еще четыре часа сверху. Тут два варианта: либо он хочет с кем-то познакомиться, либо он вообще не желает ни с кем знакомиться и здесь для того, чтобы уверенно ужраться в сопли. Пятьдесят на пятьдесят, теория вероятности: как монетку подбросить.       Когда место рядом с ним освобождается, время уже уползает за полночь. Я четырежды пшикаю в рот освежителем, приглаживаю торчащие лохматые волосы и сажусь рядом на скрипящий высокий стул. У бара воняет тухлым пивом и сигаретным дымом: он курит.       — Водку со льдом, — подает голос он. Хриплый. На нём очки в пластмассовой толстой оправе, кожаная куртка и белый свитер крупной вязки с высокой горловиной.       — Привет.       — Двойную водку.       — Ждешь кого-то?       — Тройную.       Бармен, парень с выбритыми висками и татуировкой-рукавом, кивает и принимается за заказ.       — Меня еще никогда так не отшивали, — говорю я.       — Я не знакомлюсь. У меня социофобия, депрессия, синдром Туретта, насморк и ботинки жмут.       Я опускаю взгляд под стойку:       — Жаль. Красивые ботинки.       — Украл у клиента с работы.       Я достаю из кармана пачку экстенциллина, беру одну таблетку и засовываю в рот:       — В магазине работаешь?       — В морге.       Место, в котором мы сидим, местные алкаши окрестили «парой». На самом деле, этот бар назывался бы «Второй Шанс», если на вывеске горели бы все лампочки. В нем вечно заблёван толчок, уже полтора года сломан пилон стриптизерши (сломался во время танца, и девушка, крашеная блондинка с проколотым носом, сломала позвоночник о столик у сцены), а бухло сто́ит, как звездолёт.       — Ты долго сидишь здесь, — говорю я. — Знаешь, от гиподинамии может развиться сердечная недостаточность, геморрой и рак.       Он забирает стакан, отпивает глоток и косо смотрит. Я замечаю на баре, у его локтя, монетку, и придвигаю её себе.       — Давай так. Орёл — и мы знакомимся. Решка — можешь послать меня и нассать мне в шляпу.       — У тебя нет шляпы.       Монетка, слабо блестя в тусклом свете бара, летит вверх, замирает на миг и, перекручиваясь в воздухе, падает на мою раскрытую ладонь. Я шлепаю её на тыльную сторону ладони.       — Решка, — сухо замечает он.       Мы несколько секунд сидим и смотрим на серебристый кругляшок, решавший нашу судьбу. Мы одновременно поднимаем друг на друга глаза и говорим:       — Может, ещё раз?       В следующий раз, на следующий вечер в «паре» я узнаю его по той же кожанке и белому свитеру. Барный стул рядом с ним оказывается незанятым.       — Привет. Для меня место занимал? — садясь, говорю я.       Он опрокидывает шот и поворачивает голову:       — Сюда наблевали полчаса назад.       Сквозь джинсы ощущается влажное тепло.       — Тебя угостить? — говорю я. — Что будешь?       — Сок.       — Ты меня пугаешь. — Я меняю свой стул на чистый, стоящий рядом.       — С водкой, — уточняет он.       Мы сидим в самом углу: он у стены, и я рядом. Сегодня в баре, на сцене посередине, за сломанным пилоном, выступает какая-то никому неизвестная музыкальная группа из трех прыщавых пацанов и одной девушки-солистки, которая крепко держит микрофон обоими руками и так близко приставляет его ко рту, что ее опыт видится невооруженным взглядом, а фальшивит так, что болят зубы.       — Хорошая музыка, — замечает он. — Мне нравится.       — Мне тоже, — говорю я. — Похоже на смесь «Бутырки» с гимном Великобритании.       Нам отдают напитки, и я говорю, разглядывая его тоннель в ухе:       — Почему ты здесь всегда один? Не с друзьями, или там, еще с кем?       Он залпом опустошает стакан, гулко бухает им по стойке и запихивает в рот сигарету.       — У меня был брат, но он умер от СПИДа. А ты?       Мне нужно выпить таблетку. Я достаю коробочку экстенциллина.       — Моего лучшего друга затрахали до смерти на полу здешнего сортира. Его подружка была сверху и гладила его по щекам, а потом она так бурно кончила, что в конвульсиях расколотила его голову о плитку. Его мозги так и не удалось смыть со стен полностью — можем выйти в туалет, и я тебе покажу. Поэтому теперь я веду здоровый образ жизни и больше не сплю с женщинами, — говорю я, достаю таблетку, запиваю ее своим виски. На его вопросительный взгляд я поднимаю брови и объясняю: — что? Усиляю антибиотик алкоголем.       Он сбрасывает пепел себе на колени.       — Ингаляция, — поясняет в ответ он, крепко затягивается и встает с места: — Приятно было поболтать. Мне пора.       — Оставайся.       Он прижимается спиной к стене, скрестив руки. Он говорит:       — Я выбираю решку.       — Орёл, — соглашаюсь я и запихиваю руку в карман.       Монетка звякает, задев низкую лампу.       — Орёл, — ухмыляюсь я.       Он облизывает свои зубы, нервно стучит ногтем о стену, и говорит:       — Может, ещё раз?       Бар не зря называется «Второй Шанс». В тот вечер я остаюсь наедине со стаканом.       В следующий вечер он сидит не у бара, а за столиком в общем зале. Я расстегиваю куртку, подхожу к бару, беру два стакана и сажусь рядом с ним на соседний стул.       — Привет, — здоровается он, не смотря на меня, и допивает свой напиток.       Я тоже невольно поворачиваюсь на сцену «пары»: поставили новый, блестящий пилон. Такая чистая вещь по соседству со всей грязью вокруг — просто вопиюще вульгарна. На нем уже танцует девушка с короткими рыжими волосами, розовыми трусиками и впадинами целлюлита на заднице.       — Похожа на мою бывшую, — говорит он и принимает от меня стакан.       — Почему бывшую? — говорю я и расслабляю пояс брюк.       — Ей не сделали скидку на жидкую подводку в «Рив Гоше», и она пробила продавцу череп огнетушителем, ударив его по голове двадцать восемь раз.       Мы так и сидим, глядя на танцующую у шеста девушку, пока стаканы не остаются пустыми. Тогда он поворачивается ко мне, брезгливо смотрит через тусклые грязные стёкла очков и говорит:       — У тебя кровь на футболке, знаешь?       — А, ерунда. Не переоделся после работы.       — Работаешь в больнице?       — На скотобойне.       К нашему столику подходит официантка, в мокром от пива фартуке, в капроновых чёрных колготках со стрелками; дородная бабища с двумя подбородками и такими крупными порами на носу, что туда можно прятать запасы провианта на случай ядерной войны. Она забирает наши пустые стаканы и спрашивает, чего бы принести. Сегодня здесь такой сервис, как будто готовятся принять саму королеву Англии. Выслушав нас, она отходит к другому столику. Я говорю:       — Мы знакомы уже три дня. Заметил, как мы легко нашли с тобой общий язык? Можем заняться чем-нибудь вместе.       Он разваливается на своем стуле и закидывает ногу на ногу.       — Двойной суицид?       — Поехали ко мне, а там — что хочешь.       — Прости, но я слегка по женщинам.       — В смысле? Женщины — всего пятьдесят процентов населения Земли. Нельзя просто так отметать остальные пятьдесят. Так у тебя ровно в два раза меньше шансов заполучить гонорею и сифилис.       К нему сзади, из-за дальнего столика, встает и подходит мужик, лет под пятьдесят. Я его знаю: он ошивается в «паре» ещё с тех пор, когда мне только начали продавать пиво в младшей школе. Мужик кладет ему руку на плечо, и он вздрагивает.       — Хочешь поехать к папочке, малой? — икает мужик.       Он брезгливо стряхивает руку со своего плеча и смотрит на меня, нахмурив светлые, почти прозрачные брови. Я отмахиваюсь и говорю:       — Давай потрахаемся, он педик.       Мужик замечает меня и в извинении поднимает руки, мол, прости, не заметил тебя, друг, и отходит обратно.       — Тебе уже не давали лет сто, да? Может, я бы и согласился, если бы не твоя прическа.       — Просто обычно я на высоте настолько, что птицы вьют в ней гнездо.       — На высоте? — хмыкает он. — Тогда я выбираю орла.       — Решка, — соглашаюсь я и подбрасываю монетку к потолку. Она падает обратно, и я откидываю ее с гулким шлепком.       — Чёрт.       — Орёл.       Я поднимаю глаза и говорю:       — Может, ещё раз?       Он неопределенно пожимает плечами, давая мне второй шанс, и я подбрасываю снова.       — Чёрт...       — Орёл.       Есть тонкая грань между теорией вероятности и законом подлости.       Наверное, я нарушу нашу традицию, если сострою щенячьи глаза и жалобно скажу:       — Ещё разочек?       Его лицо растягивает ухмылка, а брови презрительно сминаются. Он поднимается со стула, застегивая пуговицы на кожанке, и говорит:       — Что, достанешь монетку с двумя решками?       В следующий раз он появляется во «Втором Шансе» через пятнадцать суток. На нем все та же кожанка и белый свитер крупной вязки, и он сидит на привычном месте, у барной стойки, рядом со стеной, со стаканом с прозрачной жижей. Я подхожу и аккуратно забираюсь на стул рядом. Швы сняли позавчера, и я уже почти могу нормально сидеть.       — Привет, — говорю я. — Неловко вышло.       — Ничего. Нормально.       Тогда, пятнадцать дней назад, когда я проиграл спор, и мы поехали ко мне, я кричал так громко, что соседи вызвали полицию.       — Видел свою бывшую?       — Нет, но лейтенант сказал, что она вышла досрочно и стала проституткой. Ее нашли в лесополосе.       — Она цела?       — Частично да. А голову еще не нашли.       Воцаряется молчание, и мы просто пьем из своих стаканов. Я не знаю, о чем еще говорить, но на помощь приходит телевизор у бара. Суицид. Повесилась какая-то девушка.       — Бедняжка, — говорю я.       — Я её знаю. — Он поджигает себе сигарету, предлагает мне, но я отказываюсь. — Она заразила меня генитальным герпесом. Сучка.       — Кстати, раз мы уже переспали, — говорю я. — Познакомимся?       — Кей.       — А фамилия?       — А ты кто?       — Куро.       — Дурацкое имя.       — Согласен, но все претензии к моим родителям.       Мы еще немного сидим молча, слушая паршивую музыку из трещащих колонок бара «Второй Шанс», а потом, не сговариваясь, поворачиваемся друг к другу. Я вдыхаю дым его табака и говорю:       — Орёл, и мы навсегда остаемся вместе.       — Решка, и мы больше никогда не увидимся в этой жизни.       Монетка летит вверх, как в замедленной съемке, поворачивается в воздухе и шлепается в мою ладонь. Я откидываю её.       Орёл.       Мы смотрим друг другу в глаза и в унисон говорим:       — Может, ещё раз?