Новая волшебная палочка

Не называй меня эгоистом, но я не собираюсь делиться Вариант 60% на 40% меня не устраивает Мне нужно 100% твоего времени, ты принадлежишь мне Tyler, The Creator — NEW MAGIC WAND

В простыне была огромная дырка. Саша сжал губы, ощущая прилив страха и совсем малость — стыда. На кухне звонко гремела посуда, и это немного отвлекало, однако всем было ясно, что кому-то сегодня попадет. Дырку было сложно не заметить: черная окантовка прожженной ткани ярко выделялась на светлом фоне. Но даже это не заставило Сашу бросить сигарету. Он закурил вновь — в этот раз из-за нервов. — Как там книга? — поинтересовался Мирон. Голос его звучал бодро и даже ласково. Это пока. — Идёт, — ответил Саша. Книга действительно писалась неплохо. Работа кипела, и Пелевин сперва искренне недоумевал, откуда в нем столько прыти. После он все понял, стоило ему увидеть, как Мирон лежит в этой самой койке, задрав ступни выше ушей и задницу. Федоров был занят телефоном, пока Саша был занят наглым подглядыванием за одним бесстыжим евреем. Последнего все устраивало — на то и бесстыжий, но главное, что Саша понял, почему его тянет работать. Он открывал свой текст, который был совсем сырой, и молча печатал. Рядом с Мироном, конечно, хотелось другими делами заниматься, но что-то подстёгивало, сжимало яйца, заставляя хреначить. Саша столько отсылок оставил, понятных лишь им двоим. Хотелось запечатлеть их глупый роман, хоть читатель и увидит здесь лишь нечто забавное. О, забавного тут было ровно столько, насколько смешила сама ситуация в целом. Голый Мирон Федоров, он же православный рэпер Оксимирон, листал ленту твиттера, пока Александр Пелевин писал свой злоебучий роман, думая о том, что вот сейчас допишет абзац и заставит Мирона Яновича отложить свой неуместный гаджет. Гладкие, мягкие ягодицы отвлекали, но Саша умел концентрироваться. Тогда он так и не дописал главу, но после, оказавшись дома, не спал всю ночь, безвылазно терроризируя Ворд и свои лёгкие. Эта пакостная привычка много курить, думая о Мироне, навевала не лучшие мысли. Может, сосательный рефлекс реально был болезнью курильщиков? Скулы сводило от одной мысли, но все потом. Мирон приехал с бутылкой красного сухого и пачкой гандонов, сказал, что он тут на пару часов, а сам застрял на двое суток. Вновь голая жопа и соблазнительные улыбочки. Саша отвлекался, казалось, тратил уйму времени на это все, но как же Федоров заряжал его. Мирон был ходячей энергией — ебаный Энерджайзер. Сам он жил плавно, однако окружающих заражал лютым, нескончаемым потоком света. Саша вновь не спал, пропадал. Даже в Твиттер забывал зайти. И вот теперь уже Пелевин, выспавшийся наконец, приехал к Мирону и испортил ему простыни. Мирон, несмотря на любовь любить, не был рад, когда Саша оставлял хоть какие-то знаки. Федоров убирался перед его приходом, как и после. Они трахались, иногда ели вместе и много пиздели, но оба знали, что происходящее — интрижка на пару месяцев. Они виделись уже больше полугода. Саша знал его ключицы наизусть. Огромный рот Мирона, мягкий живот, бешеный взгляд — Пелевин впитал это в себя, но почему-то боялся по-настоящему оставить свой след в его жизни. Мирон ругался. Саша напрягался, потому что отвык делиться моментами. Им было хорошо до тех пор, пока им было хорошо. Дальше — пустота и тьма. Им стоило бы завершить свои делишки на светлой ноте, чтобы добрые слова и знаки, которые все равно появились и остались, не сдавливали грудь, не висели тяжёлым камнем. Темная дырка в простыне мозолила глаза. По сути, простынь можно всегда выкинуть — делов-то? — Прости, — прошептал Саша, заметив тяжёлый взгляд светлых глаз. — Да ладно. Хуйня, — спокойно ответил Мирон. Да, простынь можно было выкинуть, но Мирон почему-то поступил иначе. Через несколько сессий, в процессе которых они постигали друг друга, черная дырка вновь появилась. Саша заметил ее, когда сочные половинки торчали из-под одеяла. Мирон читал его почти готовый бред. Саша хотел извиниться, но стоило ли? Зачем? Они оставили слишком много «своего», чтобы продолжать верить в идею мимолётного романа. — Используешь мое светлое имя? — хохотнул Мирон. — Оставляю себе часть тебя. Мирон потянулся к пачке сигарет между ними, но вместо того, чтобы закурить, сжал чужую ладонь. Саше захотелось написать поэму этим безумным любимым глазам.