Холодный голос в моей голове

Тсунаёши стоял под тёплыми струями воды в запареной душевой кабине. После тяжелого дня, – когда Ламбо опять лил слёзы в три ручья, Гокудера, в ответ, кидал в него динамиты (которые пришлось тушить непосредственно Десятому), а Реборн трижды пнул подростка в затылок и дважды дал по коленным чашечкам Леоном-дубинкой (негоже будущему Боссу стоять и смотреть на всё происходящее), – единственным, чего действительно хотелось юноше – был сон. Но, вот незадача, в голове опять роились м ы с л и. – Ты отвратительный. Это началось четыре года назад, когда совсем ещё юный Савада Тсунаёши случайно попал в центр битвы небезызвестных драчунов Вонголы – Рокудо Мукуро и Хибари Кёи. И всё бы ничего – вроде как обычное дело для Тсунаёши – разнимать этих двоих, конечно, в гипер-режиме, но в том то и было дело – в этот раз наш невезучий Дечимо был без пилюль и без перчаток, а также без вездесущего бывшего Аркобалено, по совместительству являющегося репетитором обладателя пламени Неба. Тсуна тогда шёл навестить своего самого спокойного, он бы даже сказал самого вменяемого Хранителя – Хром Докуро. Но застал этих двоих тогда ещё подростков, скрестивших трезубец и тонфа. Савада тогда и пикнуть не успел – внезапно на него обрушился буквально столб пламени тумана, смешанный с равным по силе пламенем облака. – Посмотри на себя – ты так жалок, – было тогда первым, что прозвучало у будущего Босса в голове своим же, только грубым и холодным голосом. С тех пор, каждый раз, как Тсунаёши закрывает глаза, на него обрушивается поток отвратительной гнили. Гнили от самого себя про себя же. – Ты своим хранителям отпор дать не можешь, господи, какой там Босс? – насмешливо произносит “холодная“ версия Савады, как про себя прозвал голос Тсуна. Вначале он сопротивлялся, повторяя как мантру:             «Я не никчемен.             Я спасал своих друзей множество раз.             Они любят меня.             Я не никчёмен...» И каждый раз уверенность в своих же словах всё гасла и гасла. А холодный голос шептал: – Ты всегда будешь один, потому что ты о т в р а т и т е л е н. И Савада понимал, что сдаётся.

***

Хибари вот уже год как не может спокойно спать. И не то чтобы его мучила совесть или ещё что в таком духе – упаси господь. Нет, вы не подумайте, – Хибари бы и спал себе спокойно, если бы не чувство в груди, будто рёбра чешутся изнутри, давало ему уснуть. Кёя никогда и ни о чем в своей жизни не жалел. По крайней мере, так мужчина думал до того дня, как увидел косые рваные полосы на животе своего глупого Босса. Они белели маленькими и большими, прямыми и совершенно рваными росчерками на торсе молодого Десятого, всегда тщательно скрываемые одеждой. Поначалу хранитель Облака в свойственной себе манере забил на неожиданную находку. Позже – свалил всё на шрамы после битв: чего только стоил огромный шрам на спине в виде Х – подарок от Генкши из будущего, так и кричащий, как бы иронично не было, о должности Десятого Вонголы. Кёя так и оставил эту небольшую загадку нерешённой. Спустя два месяца после открытия, в дом к бывшему ГДК заваливается бывший Аркобалено солнца. Хибари уже хватается за тонфа в предвкушении хорошей драки с мужчиной, но Реборн непривычно тих. И, кажется, пьян. В голове Кёи проскальзывает, разве что, удивление от вида всегда трезвого и собранного мужчины, но и оно уходит на второй план, когда Реборн просто падает на колени будто без сил. Падает и, черт возьми, плачет. Хибари даже не знает, в курсе ли киллер, в чьём доме находится, или же зашел в первый удачно попавшийся, но ничего не спрашивает. Он просто подходит к, кажется, сломленному мужчине, протягивая руку.

***

Тсунаёши стоит у зеркала: худой, кажется, всё ещё чересчур костлявый, с копной непослушных каштановых кудрей на голове. Со шрамами по всему телу. – Ты как девчонка. На тебя же ни один адекватный человек не посмотрит. Тсуне кажется, что он на волоске от того, чтобы окончательно свихнуться. Он аккуратно прикасается к своим рваным шрамам на животе, лёгкими касаниями переходя на чуть задетую ими внутреннюю сторону бёдер. Проводит подушечками пальцев от выпирающей тазовой косточки до пупка по самому большому и, насколько он может помнить, самому первому шраму, оставленному им самим. – Ты отвратителен. Тогда он так возненавидел себя – резко, сильно, эта ненависть прилетела как обухом по голове. Он даже подумать ничего стоящего не успел, как вся та всепоглощающая ненависть к себе затопила его до краёв. Отвращение будто впиталось в кровь, безумно хотелось, чтоб оно покинуло его. Тело тогда действовало само, будто на автомате – взять рядом лежащую бритву и полоснуть по животу со всего размаха. – Разукрась себя, исцарапай, может так ты станешь хоть чуточку привлекательнее? – насмешливо раздаётся в голове, и Тсуна смеётся, как последний псих, а из глаз катятся слёзы.

***

– Травоядное, – окликает Хибари Реборна по утру, – будь добр объясниться, – прожигает взглядом серых глаз своего ночного визитёра. Реборн сидит, уткнувшись взглядом в свои ладони. Пауза: – Тсуна режет себя. У мужчины вид, будто он потерял что-то невообразимо дорогое. В аконитовых глазах, обычно ничего не выражающих, сейчас плещется море вины. Хибари сглатывает вязкую отчего-то слюну. В горле першит. – Как, – с единственным словом, которое получается из себя выдавить, Кёя пошатывается, но упрямо остаётся стоять на ногах. Облако выглядит, словно ему выбили землю из-под ног. И Реборн говорит. Говорит, как застал своего ученика за разглядыванием своего тела ранним утром. Говорит, как тот морщился при виде буквально всего себя, как вёл тонкими пальцами по большому белесому шраму. Говорит, как видел так уверено лежащий в другой руке нож, окаймленный лотосами. Видел, как Небо поддевает корочку недавно заживших порезов кончиком ножа. Слышал, как Савада бормотал: – Никчёмный, никчёмный, никчёмный. Так мне и надо. А Хибари слушал и, сам того не осознавая, сползал по стенке на пол. Он думает, будто тонет, не может сделать вдох и падает в бездну. Он думает, будто это очередная иллюзия этого ананасоголового травоядного, он хочет так думать. И понимает, что это – самая настоящая реальность, когда вспоминает – он видел эти шрамы. Пусть мимолётом, от порыва слабого ветра в душный день, но он видел тот большой шрам от тазовой косточки до пупка.

***

Савада надеется, что ещё не спятил, когда в окне видит двух брюнетов, идущих шаг в шаг. Он надеется, что его “холодная” версия не даст о себе знать хотя бы сейчас. Тсунаёши скромно улыбается, оказываясь зажатым в объятиях двух изрядно подвыпивших мужских тел. Они обнимают крепко, и, в капкане из их рук, Десятый чувствует себя как никогда защищённым – – защищённым даже от своего альтер-эго.

***

Реборн крепко держит Саваду за плечи, не давая упасть от натиска двух мужских тел. Он целует шатена в шею – мягко и нежно, несвойственно самому себе, и где-то на задворках сознания с удовольствием отмечает, что мышцы бывшего ученика расслабляются. Хибари аккуратно целует запястья юноши, не без облегчения про себя отмечая отсутствие шрамов на них. Он чувствует, как мелко дрожат обманчиво тонкие руки, и привлекает молодого мужчину к себе ближе, ластится, кладёт ладонь себе на щёку, мягко улыбаясь. Реборн думает, что более никогда не позволит себе причинить его Небу вред. Хибари, честное слово, обещает себе больше никогда не грубить этому чудному зверьку, лишь бы не терять своё светлое Небо.

***

Утром, просыпаясь на смятых белых простынях меж двух горячих мужских тел, Тсунаёши понимает – он больше не слышит холодный голос. Возможно, это не навсегда, возможно, он вернётся уже завтра, и всё начнётся заново. Но Дечимо всё же надеется, что та своеобразная любовь этих двух так дорогих сердцу мужчин сотрёт всю его ненависть к себе.