Будь камнем

Фонг всегда был умнее остальных детей. Он с детства спрашивал совсем не те вопросы, что делал бы другой ребенок, нормальный. Вместо того, чтобы спрашивать, откуда берутся дети, он задавался вопросом, почему, если мама и папа больше не любят друг друга, а ненавидят, они все еще вместе. Спросив об этом, он впервые в жизни получил от матери удар — щека горела, а мальчик не понимал за что. «Не смей говорить это отцу, Фонг, ясно?», скрывая страх, с агрессией сказала она тогда. Спрашивать, познакомит ли она его с тем мужчиной, чьим парфюмом от нее пахнет, Фонг не стал — как уже говорилось, он был умненьким ребенком. Фонг просто кивнул на ее последующие заверения, что это все ради него. Что остаются вместе они ради него, из-за ребенка. Он не понял зачем и почему, но кивнул. Промолчал. Найдя однажды женский волос на пиджаке отца, — светлый волос, а мама была брюнеткой, — Фонг отвел взгляд и перевел тему, весело начиная рассказывать, как в садике их учили правильно держать палочки. В детском саду его поджидал новый опыт: нельзя говорить детям, что их родитель не любит их, хотя это видно совершенно ясно. Ребенку, видимо, нет, отчего тот заплакал. На шум пришла воспитательница, а поскольку от рыдающего мальчишки толку не было, наказала его, не дав обьясниться. Таким образом Фонг понял не только то, что нельзя говорить прямо правду в лицо человеку, так как это может причинить боль, но и то, что не будь он таким растерянным, то смог бы спокойно объяснить то, что произошло и избежать наказания. — Никто не ценит правду… почему? Разве не легче знать всю жестокость? Почему все хотят предаваться иллюзиям и обманывать даже самих себя? — думал черноволосый мальчик, внимательно смотря на ведущего себя как ни бывало ребенка, что радостно улыбался родителю. А тот смотрел на него устало, как на груз, отягощающий плечи, но который нельзя скинуть. Ты должен быть камнем. Люди приходят в твою жизнь, люди уходят из твоей жизни. Друзья предают. Ты спокоен. Те, с кем ты общался с пеленок, с первых слов и с первых ругательств, — но которым ты все еще не открывался, не говорил правду, играя дружелюбного и веселого парня, не замечающего того, что его используют, извлекают выгоду, — рано или поздно предают. Ты становишься ненужным, более не интересным, а уж если у тебя проблемы и нужна помощь — все, аривидерчи. Перед тем, как оборвалось их общение, Фонг наконец-то высказал все то, что копилось долгие годы. Он говорил и говорил: о недостатках друзей, о всех их плохих и меркантильных помыслах, о том, что все знает — итог снова один — вчерашние друзья орут на тебя, пеняя за что только можно и нельзя, обвиняя во всех смертных грехах, вместо того, чтобы признать вину. Никому не хочется видеть жестокую правду, верно. Ему уже надо было привыкнуть, свыкнуться с тем, что он совсем другой, отличающийся. Вот только почему в груди так больно…?

***

Вчерашние «любимые» становятся сегодняшними «шлюхами». Ты спокоен. Первые отношения, и провал. Жестокий провал. Он доверился, открыл свою душу той, кого мог бы в будущем с гордостью и радостью называть своей женой, а в ответ будто плевок в душу. Как будто он не заметил, что тихий и преданный мужчина ей надоел, что приелись тихие свидания, любопытные и интересные только для него посещения музеев, что и нежный секс стал приедаться, что она нуждалась в куда большем времени. Как будто он не заметил, что ей все чаще хотелось отрываться в клубах. Первые разы он ходил вместе со своей любимой, следил, чтобы кто не обидел, — самого алкоголь делал только сонным, не важно в каком количестве, — а потом доверительно отпускал одну или с подружками. Первые месяцы все было по-прежнему, но все чаще проскальзывало в воздухе что-то такое, будто невидимая нить натягивалась. Все чаще Фонг включал фоном радио, чтобы слышать хоть что-то. (Парню не хотелось верить в то, что скоро произойдет. Впервые он понимал людей, которые отрицали реальность.) Когда однажды он без спросу пришел к ней домой, то застал ее только выходящую из душа — взгляд тут же прикипел к багровому засосу на шее. А потом скользнул ниже, и Фонг замер. Много засосов. Молодой мужчина тяжело вздохнул, пережидая приступ боли в груди и настраивая себя на то, что будет. Ему надо быть сильным и отрубить гниль тут же, пока она не подобралась слишком глубоко, отравляя до смерти. — По-видимому, мы расстаемся. Она лишь скрючила лицо в гримасе и отрывисто кивнула: — Прости. Да. Ему нужно быть спокойным, наверное, как камень, чтобы грудь больше не разъедало кислотой. Напоследок он позволил себе лишь громко хлопнуть дверью, чтобы уйти и никогда больше не возвращаться.

***

Близкие умирают — ты спокоен. Время исчезает между пальцами, окружающие сходят с ума, женятся, плодят детей, гниют на работе, ищут смысл в старых книгах, садятся на антидепрессанты, кончают с собой из-за сущих пустяков. После того, как родители Фонга умерли в пятьдесят лет от отравления газом во сне, он по-настоящему прочувствовал боль потери. Да, расставание с девушкой или измена не сравнятся с той агонией, поглотившей мужчину, когда он узнал об этой новости. Тогда, когда пожарные приехали на сообщение соседей о том, что в квартире странно пахнет, возможно газом, было уже поздно. Фонг сожалел, что с людьми, давшими ему жизнь, он не был настолько откровенен, насколько мог. Нет, он был счастлив и любил их, как и они его, но отягощала плечи необходимость держать маску незнайки. Давило чувство вины, что родители остались вместе только из-за него, а потом, когда он уже вырос, было уже поздно что-то менять. Что-то внутри перемкнуло, стало уже все равно. Жаль лишь было чуть-чуть… А ты по-прежнему спокоен. Ты невозмутим. И когда вдруг обнаружилось то, что у него есть пламя посмертной воли, то ровное эмоциональное состояние Фонга не пошатнулось. Когда он стал аркобалено, ему уже нечего было терять, и нечего бояться. Только вот… другие аркобалено, его товарищи по проклятью, явно заслуживали того, чтобы дать им… шанс. И когда, — Фонг повидал достаточно, чтобы разочароваться в человечестве и даже не рассматривать вариант с «если», — настанет тот момент разрывания нитей, связующих этих совершенно разных и непохожих людей, мужчине не будет больно. Нет, сейчас уже не будет. Он готов. Ты камень.