Шанс

      Холодный морозный воздух неприятно колется в ноздрях, оставляя после себя сухость. На чистом, без единого облачка, тёмно-синем небе отчётливо видны яркие точки-звёздочки, освещающие искрящийся серебром тонкий слой снега, что выпал совсем недавно, но сходить явно не собирался. Всепоглощающая тишина забирается в самые уши, старательно надавливая на мысли, и прерывается лишь хрустом примороженных снежинок под подошвами. Иней нарисовал замысловатые сказочные узоры на окнах, за которыми скрываются источники тёплого рассеянного света, что отбрасывает причудливые тени на снег под наличниками. Металлическим блеском сверкают кованые буквы на кирпичных столбах — «Деревня Победителей».       Победителей? Хм, смешно.       Что выиграл Пит, вернувшись с арены семьдесят четвёртых Голодных игр? Дом? Средства? Известность? Всё это задаром ему не нужно было даже до той злополучной Жатвы. Жатвы, что с ног на голову перевернула его жизнь. Единственное, о чём он мечтал с того момента, когда Эффи своим приторно-сладким голосом огласила его имя на весь Двенадцатый дистрикт, было спокойно умереть на Играх таким, каким он и был. Чистым. Неиспорченным Капитолием.       Кто он теперь? Пит убивал, и каждая капелька крови, каждый из последних вздохов, каждая эмоция, отразившаяся на лице умирающего соперника, возвращалась ему в сто крат увеличенной болью. Он спать не может, вновь и вновь с судорожным вздохом покидая объятия Морфея в поту, и кричит от воспоминаний до ультразвука в ушах, но, чёрт, его никто не слышит. Семья решила остаться жить в пекарне. Его «триумф» никто не разделил. Как и до Игр он один. Всеми оставленный. Никем не найденный.       Мелларк ловит себя на очередной нерадостной мысли, резко встаёт из мягкого дорогого кресла и выходит на улицу, по пути накидывая на плечи дублёнку, попавшуюся под руку. Ровно в двадцати метрах от его крыльца явно кипит жизнь: миссис Эвердин готовит ужин на всю семью, Китнисс всеми силами пытается разжечь непослушный камин, чтобы его горячие языки согрели их в холодную ночь, Прим на густом ворсистом ковре играется с Лютиком и вносит в помещение атмосферу уюта и комфорта. Должно быть, Китнисс счастлива и без Пита. А ему так даже проще.       Парень ещё сильнее закутывается в дублёнку и спешит обогнуть свой дом справа, чтобы выйти к небольшому садовому участку, скрытому постройкой. Уже почти сутки небо по-зимнему чистое и ясное. Такое, что можно рассмотреть каждую звёздочку, не говоря уже о выделяющемся бледном диске луны. Пит закидывает голову наверх, прищуриваясь, чтобы разглядеть Плеяду, и поздно вспоминает, что стоило бы надеть шапку — мороз «кусает» уши. Но возвращаться — плохая примета, и хоть Мелларк не совсем суеверный, он хмурится и облокачивается на промёрзлый участок бетонного фундамента. За небольшой промежуток времени нахождения на свежем воздухе пальцы уже успели покраснеть и начать покалывать, но Пит не волнуется о собственном здоровье, что вошло у него в привычку на арене. Он достаёт из кармана немного помятую картонную пачку с выведенными на ней — издержки Капитолия — серебристыми буквами и ловко подцепляет зубами одну сигарету, удобно располагая её между тонких губ. Пару раз щёлкает кремниевым колёсиком, высекая искры, и наконец поджигает кончик никотинового убийцы зажигалкой, заставляя его загореться и начать тлеть, испуская плотный белый дым.       Вдыхает раз. Выдыхает. Полностью забывается.       А что ему остаётся? Лелеять несбыточную мечту о взаимности от самой Огненной Китнисс? Снова и снова пытаться наладить отношения с деспотичной, чтоб её, матерью? Отпустить свою сущность и плыть по течению?       Теперь на его бледной коже чёрным углём, что добывают в Двенадцатом дистрикте, перманентно оставлены отпечатки выжившего на Голодных играх. Не выигравшего. Лишь выжившего. В Голодных играх нет победителя. Ты проиграл уже в тот момент, когда твоё имя вытянуто на Жатве. А Пит пал даже ниже последнего места. Вот и кем он стал, когда его главным желанием было умереть таким, каким он был? Таким каким он уже никогда не станет. Кто ты, Пит Мелларк?       Вдох. Выдох. Лёгкое приятное головокружение.       А сигаретный дым всегда был таким эстетично-красивым?       — Пит, какого чёрта? — внезапно раздаётся до боли знакомый голос где-то перед ним, но Мелларк настолько расслаблен, что открывает веки с опозданием.       Взору открывается нахмуренное личико, обрамлённое смоляно-чёрными прядями, и сжатые в полоску тонкие розовые губы. Серебряный лунный свет нежно падает на бледную кожу и теряется в длинных ресницах. А на парня уставлен строгий взгляд двух серых глаз, что проникает прямо в прогнившую душу.       — Китнисс? — вопросительно произносит Пит и затягивается вновь, следя за реакцией девушки. — Откуда ты идёшь в такое время?       Эвердин хмурится в привычной манере, морща свой прекрасный аккуратный носик, и не может сделать лишнее движение, пойманная Мелларком врасплох. Они не общались с самого возвращения из Тура победителей, а тут он обрушивает на неё такую свою привычку (читать «тёмную сторону»). Ей на самом деле должно быть всё равно. Она же почти счастлива: семья накормлена, у них есть крыша над головой, дистрикту оказываются привилегии. Почти. Только у неё в голове всё ещё плотно сидят мысли о Руте и убийствах. Пугают её до дрожи в коленках, и спасти её от них некому. Только Пит по-настоящему может понять Китнисс. Только он прошёл через арену вместе с ней.       Вот только она не хочет причинять ему боль своим присутствием.       — Куришь значит? — скорее утвердительно произносит Китнисс, переминаясь с ноги на ногу.       — Я первый задал вопрос, — упрямо отвечает Пит и выдыхает из лёгких плотный дым, от которого у Китнисс голова кружится.       Ей, ну правда, не нравится эта пагубная привычка напарника, но может быть это и есть удел победителей — убивать себя косвенно уже после Игр в наказание за совершённое. Хеймитч пьёт, как не в себя. А Пит вот добровольно отравляет лёгкие никотином. Что же до Эвердин? Она, хоть нужды в том давно уже нет, пропадает на охоте и, сама того не зная, всё чаще рискует собой, оправдывая скрытую надежду на мнимое правосудие. В её голове она уже сотни раз себя судила по выдуманному кодексу, только привести приговор в исполнение не в силах. Думается, что в чём-то Пит прав, и эти пагубные привычки помогают принять себя.       — Была дома в Шлаке, — спокойным голосом отвечает Китнисс, заглушая тревожные струны души, и облокачивается на фундамент рядом с парнем. — Никак не могу привыкнуть к этой… роскоши в Деревне Победителей.       — Мне домой возвращаться нельзя — мама до сих пор взбешена моим поведением на арене, — внезапно выдаёт Мелларк, разглядывая тлеющий кончик сигареты. — Хотя она и так не ждала, что я буду выживать лучше профи, ей просто в голову не могла прийти мысль, что меня спасёт «девчонка». — Он рисует в воздухе пальцами кавычки и горько усмехается, провоцируя болезненный укол внутри Эвердин.       — Она неправа, — едва слышно отвечает девушка, убирая за ухо выбившуюся прядь. — Ты спас меня раньше.       Пит лишь хмыкает и вновь прислоняет сигарету к губам, втягивая ртом воздух. Долго смотрит на Китнисс своими проницательными лазурно-голубыми глазами, заставляя ту старательно отводить взгляд. Она жадно всматривается в чёрное небо, раскрашенное звёздами-брызгами и, прикладывая все свои актёрские способности, делает вид, что не замечает пронизывающий её насквозь взгляд. Вот только всем давно известно, что актриса из Китнисс никудышная. Всем, кроме жителей Капитолия.       А Мелларк собственнически впитывает её черты, отображая их в мыслях. Думает, как бы её профиль красиво смотрелся на полотне, нарисованный масляными красками. Вновь делает затяжку, пытаясь придать мыслям ясность, но они всё равно бешено роятся, подобно пчёлам. Близость Китнисс сжигает его.       — Ты когда-нибудь обращала внимание не скоротечность времени? — туша бычок о холодный бетон, меланхолично произносит Мелларк, а Эвердин наконец обращает на него заинтересованный взгляд. — Просто сейчас ты сидишь рядом и смотришь мне в глаза, но пройдёт секунда и это мгновение сменится другим, будет навсегда позабыто под грузом других моментов. Ты этого не замечаешь, но то, с чего я начал свой монолог, уже перекрыто в твоей голове тем, чем я продолжил. — Теперь Пит отводит взгляд, вперяя его в звёздную даль. — Мне страшно терять это время, словно песок сквозь пальцы. Я никак не могу его замедлить. С одной стороны я благодарен такой скорости — она помогает смириться с… ареной. Но с другой стороны боль, что медленно уходит, делала меня живым. И чем меньше её остаётся, тем больше я разуверяюсь в том, что правда существую. Я теряюсь в себе, Китнисс.       — Пит, ты изменился — это было необратимо, — но ты действительно считаешь, что боль, воспалённая ещё на Играх, делает тебя живым? — тепло произносит девушка, через силу позволяя своей руке в варежке погладить по плечу напарника. — Она меняет тебя, потому что ты ей позволяешь. Ты просто пытаешься наказать себя за произошедшее, но — мне тоже тяжело признать это — ты должен хотя бы попытаться отпустить и принять себя таким. Уже ничего не изменить.       Они замолкают. Пар от дыхания смешивается и растворяется в морозном воздухе, унося горький вкус проигрыша. Они выиграли в Играх, но тотально проиграли в жизни. Пит старательно давит в себе желание закурить вторую, списывая всё на стресс, а не зависимость. Китнисс наконец-то чувствует спокойствие, позволив себе принять хоть капельку той боли, что чувствует Мелларк.       — Можешь сделать для меня всего одну вещь? — чересчур тихо говорит Пит и, думая, что девушка его не услышала, готовится повторить громче.       — Да? — полуутвердительно отвечает Эвердин, выходя из своих запутанных мыслей.       — Можешь поцеловать меня настолько искренно, что я бы поверил, что ты действительно любишь? — неуверенно просит парень и уже готовится к побегу девушки от него. — Не так, как во время Тура.       Но Китнисс лишь шире распахивает свои серые глаза и не спеша подаётся вперёд. Стаскивает с тонких кистей грубые варежки, поправляет вьющиеся волосы и аккуратно располагает свои пальчики на впалых щеках Пита, оставляя после прикосновений мурашки. Она смыкает их губы мучительно медленно, но парень и сам не желает торопиться. Он пассивирует, предоставляя ей узды правления. А Эвердин спешит этим воспользоваться: проникает своим языком в рот Мелларка, очерчивая линию ровных зубов; слегка приостанавливается, почувствовав горький привкус сигарет, но продолжает с неменьшим напором; позволяет своим пальчикам вплестись в пшеничные локоны, пахнущие корицей. Она забывается.       Китнисс отстраняется от пьянящих губ только тогда, когда чувствует холодную каплю на лбу. Отрывается от губ Пита и поднимает взгляд к небу.       — Снег пошёл, — констатирует парень, протягивая вперёд ладонь, чтобы поймать пару снежинок. — А небо чистое было.       И правда, сейчас на тёмно-синем полотне явственно видны несколько серых пушистых облаков. Белые хлопья в неспешном танце кружатся в воздухе, оседая на снежном покрывале, лежащем на земле. Луна искрит падающие замёрзшие капельки воды, создавая атмосферу праздничности. Пит смотрит на снегопад с детским восторгом, и Китнисс хочет запомнить его таким. Не обременённым сражением со своим внутренним «я».       — Долг платежом красен, — с улыбкой произносит Эвердин, наблюдая, как на неё обращаются два удивлённых вайдовых глаза. — Я имею в виду, что хочу попросить тебя об ответной услуге. — Непонимание в чужих глазах сменяется на добрые искорки, присущие тому самому Мальчику С Хлебом, и Пит кивает. — Бросай курить.       Мелларк усмехается, запуская пальцы в отросшие волосы, и отвечает привычным тёплым шёпотом:       — Хорошо.

***

      Что выиграл Пит, вернувшись с арены семьдесят четвёртых Голодных игр? Шанс стать лучше, чем он был «до». Шанс быть рядом с той, что гложет его мысли с младшей школы. Шанс стереть все угольные надписи со своей кожи и не носить клеймо победителя.       Шанс на новую жизнь.