Препарированный разум

...вольны Мы в остальном. Наш разум — наш закон... Джон Мильтон. «Потерянный рай»

У Чарльза Рида чертовски красивые глаза. Сголуба зелёные, с красными прожилками лопнувших капилляров и паучьей сетью поверхностных морщин да шрамов по краям. Большие, усталые и печальные глаза Провидца, любимца невидимых подводных богов. Внимательные и цепкие глаза профессионального детектива, отмеченного особым даром или древним проклятием. Сострадающие. Живые. Красивые. Слово посредственное, опостылевшее, замусоленное поэтами стародавних времён, но Пирс не может подобрать другое, более подходящее. Он реалист — не романтик, сентиментальные книжки читает редко и складно говорить о чём-то сокровенном просто не умеет. Разучился в окопах, где лежал с окоченевшими трупами своих товарищей и мешаниной из их окровавленных останков, вцепившись ледяными руками в винтовку и беззвучно шевеля губами — молился, пока тёмно-красная корка медленно подсыхала на раскроенной щеке. То было во времена Великой войны, и Пирс до сих пор с содроганием вспоминает службу и бои, каждый из которых наложил на него, полного энергии юношу, несмываемый отпечаток страдания, а по итогу превратил в рано постаревшего, сурового на вид отставного офицера. Впрочем, борода прибавила Пирсу пару-тройку лет, да и периодические запои нисколько его не красили. Как оказалось, Чарльз тоже прошёл через гигантскую мясорубку войны и с флота вернулся с раздробленным лицом и вывернутым наизнанку рассудком. Пирс долго удивлялся, насколько схожи хитросплетения их судеб, несмотря на очевидные различия в характерах. Они словно стали разными сторонами одной странной монеты, которую подкинул дьявол, когда вторгся в тихую гавань Окмонта и затопил его. Пожалуй, на этой монете Пирс был бы орлом. Да, он определённо был бы орлом. Позже Чарльз, правда, рассказал ему о том, что совершил чудовищную ошибку, добровольно отдав себя в распоряжение бостонской психиатрической клиники, и глушил назойливые воспоминания таблетками или растворами бромидов, а не дешёвым пойлом. Поведал он и о том, что его видения несколько отличаются от ночных кошмаров Пирса — они, эти неописуемые тошнотворные образы, являются ему даже в людных местах и при ярком свете дня. Чаще всего он наблюдает невиданных тварей, похожих на пауков или головоногих, которые удивительным образом хранят в себе и человеческие черты — пятипалые кисти или ступни. Иногда твари не имеют ничего общего с существующими ныне животными — в таком случае Чарльзу не хватает слов, чтобы дать им хоть какую-нибудь жалкую немногословную характеристику. А время от времени он как бы издалека видит самого себя: то выхватит собственную фигуру в плотной толпе туземцев, то отшатнётся от треснутого зеркала, в котором отражение двигается вразброд с его телом. Иной раз галлюцинации вызывают настолько сильную вспышку страха, что у Чарльза темнеет перед глазами и ему требуется несколько минут на восстановление. Как бы то ни было, ситуация несколько улучшилась, когда в жизни Чарльза, который со времён службы скатился почти на самое дно безумия, появился Эдвард Пирс. — Я не совсем уверен, что всему виной смерть, которая окружала меня во время военных действий, — тихо произнёс Чарльз, выгибая рассечённую бровь. Он интуитивно чувствовал, что может доверять Пирсу. — Там, на корабле, было что-то ещё. Никак не могу вспомнить, что именно, потому что... услуга, которую мне оказали в бостонской клинике, напрочь стёрла причину, заставившую обратиться за помощью к этим горе-врачам. Но, говорю тебе, это было нечто... ужасное. Оно же убило моих друзей. И оно до сих пор у меня в голове. Потом он замолк, глотнул чёрного кофе, по внешнему виду и, вероятно, вкусу сравнимого только с нефтью, и глубоко задумался о чём-то своём, не обращая внимания на пьяные комментарии Пирса по поводу дрянного алкоголя. Откровенничая, Чарльз сильно побледнел, и Пирс поспешил переключиться на распроклятую восемнадцатую поправку со всеми вытекающими — тему гораздо менее болезненную, почти обыденную для той вехи в истории Америки. — Как закончим тут, поедем в Бостон, — он решительно налил себе новую порцию того, что проходимец Виктор Олмстед назвал зерновым виски. — Знаю я одно местечко, где подают лучший бурбон. Парни окопались в каком-то подвале, сам понимаешь, сухой закон и все дела, но это не имеет никакого значения... В тот день они, разместившись за одним из неотёсанных столов в «Рифе дьявола» отмечали успешное окончание какого-то рядового дела. Не то чтобы пустяк вроде замызганной книги в кожаном переплёте, изъеденном червями, был удостоен такой чести — они оба просто устали. От поражённых оспой лиц с ввалившимися глазами, от зловонных гнилостных испарений, от предрассудков, местных суеверий и гнусной атмосферы самого города, к которой невозможно привыкнуть. Награда от клиента — старика с сухим лицом и трясущимися руками — приятно удивила несоразмерностью с потраченными силами. Он всего-то попросил найти какой-то терракотовый антикварный фолиант с чёрными застёжками, который обнаружился в одном из трухлявых домишек на пристани, а потом рассыпал по столу три дюжины патронов и, тут же позабыв обо всём на свете, вцепился в старый том узловатыми пальцами. — Эйгл и тейн, наконец-то! — воскликнул он, прижимая книгу к впалой груди, и, выпучив глаза, неразборчиво забормотал что-то наподобие: — Эйбон... кристалл... Уббо-Сатла... А после развернулся и поднялся по лестнице, не отрывая от себя обтрёпанный фолиант. Детективы решили, что старик впал в безумие. Лёгкая добыча — вот как это называется. И пока Чарльз искал подвох, вспоминая непереводимые символы и значки с перелистанных наспех страниц, Пирс раскурил последнюю сигарету и подумал, что неплохо бы наведаться в табачную лавку. Если она тут вообще есть. Вечером они, вернувшись в гостиницу, сошлись на том, что заслуживают отдыха. Заняли дальний столик, взяли выпивку (Рид ожидаемо отказался) и начали неторопливую беседу, иногда переходя на полушёпот, дабы не спровоцировать очередной шквал колкостей от враждебно настроенного хозяина. Виктор возился за стойкой, гремя посудой, и бросал на них короткие взгляды исподлобья. Надо ли говорить, что взгляды эти были преисполнены предубеждения и невежественной злобы. — А знаешь, Чарли, сдаётся мне, что такая встреча — не простая случайность, — после третьего стакана сказал Пирс и, поддавшись необъяснимому порыву малопонятных чувств, впервые позволил себе посмотреть на Чарльза иначе. Тут-то он и заметил, какие у него очаровательные глаза. Глубокие и при таком тусклом освещении тёмно-синие, как море. Затравленные, мнительные, с лёгким недоверчивым прищуром. Красивые, чёрт возьми, хоть картину пиши. И вдруг израненное, давным-давно очерствевшее сердце Пирса защемило от воспоминаний об их знакомстве в порту. Они оба приехали в Окмонт в мае 1925-го, когда запахи мёртвого океана, бледно-зелёного подвального грибка и склизких камней становятся особенно омерзительными. Чарльз прибыл чуть раньше и успел завести знакомство с наиболее выдающимися личностями вроде загадочного мистера Ван дер Берга, Папаши Брута и его заклятого врага Трогмортона-старшего. Как раз он и нанял Чарльза, чтобы разыскать убийцу его несчастного сына Альберта, но впоследствии недвусмысленно дал детективу понять, что крайне не удовлетворён проделанной работой и собирается пригласить кого-то со стороны. — Я больше не нуждаюсь в ваших услугах, мистер Рид, — ядовито высказался Трогмортон, и Чарльзу оставалось лишь вежливо попрощаться с убитым горем отцом и покинуть его особняк. Всё-таки он приехал за ответами на вопросы, которые не осмеливался озвучить в присутствии посторонних, а мистеру Трогмортону, видит Бог, едва ли было дело до чудаковатого сыщика и его фантасмагорий. Время года в здешних краях не имело никакого значения, и погода в преддверии лета стояла как всегда отвратительная. В порту гулял ветер, разнося вонь тухлой рыбы и гниющих водорослей по осквернённым улицам. Огонёк спички беспокойно метался из стороны в сторону и тут же затухал, стоило Пирсу поднести к нему сигарету. Подмокший табак никак не разгорался, а курить хотелось невыносимо. На кончике языка дразняще загорчило, и Пирс нетерпеливо поморщился: — Вот чёрт. «Сцилла» переправила его из Бостона в этот богом забытый островной городишко лишь по одной причине — служивый товарищ пригласил в гости. Отпускные дни уныло текли в компании пузатых бутылок и переполненных пепельниц, поэтому, получив письмо, Пирс в предвкушении настоящего человеческого общения заметно оживился. Собрал свои немногочисленные пожитки и отправился в Окмонт, который, по слухам, не отмечали ни на одной карте. Каково же было удивление Пирса, когда в обветшалом дверном проёме показалось не добродушное лицо Ричарда Картера, а сморщенная физиономия семидесятилетней старухи, которая прошамкала беззубым ртом, что знать не знает никаких Картеров, и захлопнула дверь перед незваным гостем с такой силой, что фрамуга жалобно зазвенела. Спустившись с подгнившего крыльца, Пирс пошёл куда глаза глядят, старательно обдумывая произошедшее. Письмо, доставленное в Бостон, не могло быть подделкой — он знает Картера достаточно долго, чтобы распознать его манеру речи и подпись. Ко всему прочему, обратный адрес был указан чётко, вплоть до последней тщательно выведенной буквы, что исключало возможность ошибки. Пирс было обратился за помощью к местным жителям, но быстро сообразил, что те благосклонны к чужаку только в одном случае — если приезжий сам приносит им пользу. Это обстоятельство привело его к Роберту Трогмортону, который всё ещё нуждался в детективе, способном выйти на след убийцы его сына. Впрочем, Пирс по сей день не собрал ни грамма ценной информации — словно что-то каждый раз препятствовало ему, вмешиваясь в ход событий и невидимой рукой разрушая все филигранно построенные планы. Признаться честно, порой даже дышать в Окмонте становилось трудно. Вместе с затхлым воздухом лёгкие наполнялись ядовитыми миазмами разложения и тухлых морепродуктов. Должно быть, именно такой запах источает сама смерть. Чертыхаясь себе под нос, Пирс не сразу заметил, что не один стоит на расчищенном островке усыпанного перебитой рыбой берега. Кое-где выглядывали фиолетовые ленты щупалец и головы осьминогов. Тёмные волны бились об изувеченные трупы акул, увлекая их в белёсую пену. С непривычки Пирс всё ещё отводил взгляд от богопротивных окмонтских пейзажей. — Вас нанял мистер Трогмортон, верно? — спросил обратившийся к нему человек в чёрном пальто и глубоко надвинутой шляпе. Тогда Пирс, конечно, не обратил никакого внимания ни на притягательные глаза, ни на вкрадчивый голос. Да и в вечерних сумерках не сумел бы толком ничего разглядеть. А из-за раздражения приятный тембр незнакомца только резал слух. Рядом стоял потенциальный недоброжелатель — хитроумный мошенник, простой карманник или дрессированный культист. Пирс уже успел с лихвой хлебнуть местного гостеприимства, поэтому открыл рот, чтобы прогнать странника, сделав первое и последнее предупреждение, но опоздал на какие-то доли секунды. Человек спохватился: — Я Чарльз Рид, — и протянул Пирсу руку в кожаной перчатке, — частный детектив. — Вот как. Странное совпадение. — Пирс изменился в лице и изобразил долю заинтересованности в голосе. В конце концов, этот тип выделяется из основной массы полуграмотных моряков или чокнутых горожан несвойственной им вежливостью. Тоже чужак? Руку он всё же пожал. — Эдвард Пирс. Чарльз приподнял голову, и вместе с ней поднялись поля его намокшей шляпы. — Я знаю, — он невесомо усмехнулся на одну сторону и подал Пирсу украшенную замысловатыми узорами зажигалку. — Навёл справки. — Я должен быть польщён? — Пирс окончательно смягчился, когда подпалил кончик потрёпанной сигареты, и улыбнулся под сизой дымкой. — В любом случае, я польщён. Какое-то время они стояли в тишине, глядя на спокойные маслянистые воды океана, в которых не отражалось ни затянутое мглистой поволокой небо, ни изредка выглядывающее солнце. Пирс курил, а Чарльз стоял чуть поодаль, заложив руки за спину, и держал нос по ветру, несмотря на непереносимую вонь, исходящую от кромки берега. Судя по всему, детектив Рид провёл здесь достаточно времени, чтобы попривыкнуть. — Кажется, расследование зашло в тупик, — сказал он, не поворачивая головы. — А ты за мной шпионил, что ли? — Пирс не уследил за тем, как перешёл на почти фамильярный тон, но Чарльз не оскорбился и даже не выступил против полушутливой окраски разговора, которую обычно используют закадычные друзья. — Я же сказал, что навёл справки, — ответил он, лукаво улыбаясь уже не океану, а самому Эдварду Пирсу. Большой, бородатый и наверняка бывший солдат — выдают глубокие рубцы на левой щеке. Глаза спокойные, тёмные, без полоумного блеска — по всей видимости, Пирс представляет собой рассудительного и здравомыслящего человека аналитического склада ума. (надёжный?) Несомненно. Хорошо сложенный, это заметно даже под одеждой, рослый, крепкий. Пистолет под левым боком. Чарльзу не нужен телохранитель, он и сам кое-что умеет, но напарник, который владеет основами рукопашного боя и огнестрельным оружием, — поистине ценная находка. (он мог бы пригодиться) — Если честно, расследование даже не началось, — Пирс, сдавшись, длинно затянулся. — Что-то не так с этим чёртовым городом. — У меня есть несколько зацепок по поводу убийства Альберта. Думаю, объединив усилия, мы могли бы докопаться до правды. — Выходит, ты уже сталкивался с мистером я-самый-важный-на-этом-острове Трогмортоном? — улыбка Пирса приобрела слегка издевательский оттенок. — И чем же ты ему не угодил? — Мы... не поладили, — расплывчато сообщил Чарльз. Ага, значит, у кого-то чересчур острый язык или дурной нрав. А может, всё вместе. Интереснее с каждой минутой. — Что ж, полагаешь, мы поладим? — Полагаю, что да. Где-то далеко, у самого горизонта, зарождалась буря. Ливневые тучи медленно обступали Окмонт, угрожающе надвигаясь с запада и востока. Пирс бросил окурок на грязный песок и поймал себя на мысли о том, что просто-напросто не может придумать предлог, под которым смог бы отказать Чарльзу Риду в сотрудничестве. Да и на местности он, должно быть, ориентируется куда лучше. — Ладно, твоя взяла. Только давай потолкуем в месте потеплее. «Семь дубов» через две улицы отсюда. В глубине души Пирсу стало по-детски любопытно, что из этого выйдет.