lyrical

Maggie Lindemann – Would I

Это было такая же очередная ночь, как и все предыдущие, когда Чанбин, то и дело спотыкаясь о собственные заплетающиеся ноги, брёл посреди пустующей улицы после очередного выступления. Ночь опустилась на его плечи тяжёлым ватным одеялом, темнота завернула его в свой холодный кокон, навалилась на грудь, усиливая и без того удушающую тяжесть. Городские огни кружили перед глазами яркие неоновые хороводы, блюрили и без того расплывчатую картинку, не желающую качественно отображаться в затуманенном алкоголем разуме. Чанбин честно пытался бороться со всей этой тяжестью, занявшей, кажется, всё его существо. Но, по ощущениям, бесполезно. Сначала он думал, что чем старше он станет, тем меньше вещей будут оказывать на него настолько сильное давление, и попытки пережить очередную неразбериху станут чаще увенчиваться успехом без сильных эмоциональных затрат. В конце концов, вокруг него всегда происходило слишком много всего, но прямо сейчас у него не получалось заставить себя побеспокоиться ни о чём конкретном. Чёрт возьми, он даже не мог сказать, грустно ли ему или же просто скучно. Эта ночь ничем не отличалась от всех остальных. Чанбин возвращался в свою пустую и холодную квартиру после очередной попойки в каком-то случайном клубе. Дойдя до одного из этих типичных тёмных переулков, он прислонился лопатками к кирпичной стене и, вдохнув спёртый, влажный воздух, медленно принялся скручивать косяк. Чанбин думал о том, насколько же ему на самом деле насрать на всё окружающее его, о том, как сильно этот город испортил его, охладил абсолютно ко всему. Чёрт возьми, его ведь даже не волнует тот факт, что прямо сейчас он стоит в каком-то грязном переулке посреди ночи, но, на самом деле, ещё меньше его заботит то, что могло случиться с ним в любую минуту. Голоса всегда были одними и теми же. Они эхом отдавались в черепной коробке, когда Чанбин зажал между губ косяк и вышел из переулка. Продолжали гулко дрожать в его голове, не давая возможности сомкнуть глаза и поспать хотя бы ненадолго. Чёрт, с ними не помогали справиться даже наркотики и алкоголь, которыми он самозабвенно закидывался практически каждую ночь. Его, Со Чанбина, было недостаточно. Он был бесполезен, он ничего не мог сделать правильно, почему вообще кто-то должен хотеть быть рядом с ним? Должно быть, на самом деле всё так и есть, раз уж его собственное сознание крутит ему эту до невозможного заезженную пластинку изо дня в день. Но правда в том, что, на самом деле, ему просто всегда было слишком мало всего. У него могли быть деньги, чтобы покупать себе роскошные дома, у него мог быть статус, чтобы попадать в любой клуб без каких-либо проблем, у него могло быть много фанатов, выкрикивающих его имя и срывающих с себя одежду прямо перед ним, прямым текстом предлагающих своё тело (будучи известным сольным рэпером, такие ситуации отнюдь не редкость), но ему никогда не было этого достаточно. Чанбину не хватало даже самого себя, что уж говорить о других людях. И эта пустота, сосущее изнутри чувство неполноценности стремительно стачивали какую-либо веру в себя. Он доказал это самому себе, когда начал встречаться со знаменитым в довольно широких кругах танцором, Ли Феликсом. Они встретились в клубе, где Чанбин выступал. Не имея привычки цеплять кого-то на одну ночь, он в буквальном смысле не мог оторвать от этого парня взгляд на протяжении всего вечера. Точнее, от его бёдер, плотно обтянутых кожаными брюками. Они встречались около месяца, но Чанбин быстро бросил Феликса, как только почувствовал к нему нечто большее, чем обыкновенное физическое влечение, потому что знал, что из этого всё равно ничего не выйдет. Однажды утром он просто ушёл из чужой квартиры и так и не вернулся, игнорируя все звонки и делая вид, что они вообще не знакомы, во время случайных встреч. Чанбин ненавидел себя за это и вместе с тем ему было так чертовски насрать. И это было ещё одной причиной растущей к себе ненависти. В глубине души он понимал, что если бы не боялся любви как таковой, то, наверное, он смог бы полюбить Феликса. Но, боже, одна только мысль о том, чтобы дарить кому-то настолько тесную близость (не только физически, по большей части душевно), пугала его – как если бы он добровольно отдавал своё сердце кому-то для того, чтобы его разбили. Каждый раз, думая об этом, Чанбин чувствовал, как его охватывает дикая неуверенность, страх остаться ни с чем – неудовлетворённым и разочарованным. Он был слишком уязвим, но, возможно, если бы его самого нельзя было бы так легко ранить, он бы не причинил всей этой боли Феликсу. Теперь же, с одной стороны, у него в руках было всё, о чём он мог только мечтать, но, с другой стороны, этим «всем» было сплошное «ничто». Чанбину не на что было полагаться, кроме всех тех запрещённых веществ, которыми он так охотно убивал свой собственный организм. А всё ведь началось с того времени, когда он только-только начал набирать популярность и зарабатывать нормальные деньги, тем самым зарываясь всё глубже в самые тёмные уголки индустрии, в которой работал и к которой вынужден был быстро приспосабливаться. Тогда же он начал знакомиться с большим количеством новых людей, плохих людей, и каждый из них хотел завернуть его на свою дорожку. Сначала это были просто какие-то таблетки, которые подсунул ему один из его «коллег», пообещав, что с их помощью Чанбин сможет обходиться без сна несколько дней и тем самым написать больше качественной лирики за короткий промежуток времени. И это предложение тогда показалось ему чертовски соблазнительным. Чанбину нужно было больше работать, деньги и слава слишком сильно привлекали его своим слепящим блеском. В конце концов, не зря ведь говорят, что, почувствовав однажды этот вкус, путь назад будет отыскать уже практически невозможно. Потом таблетки вошли в привычку. Одной стало недостаточно, поэтому он раз за разом увеличивал дозы, но всё равно не мог удовлетворить свои потребности. К счастью, Феликс появился в жизни Чанбина достаточно быстро, чтобы не дать ему подсесть на что-то гораздо более тяжёлое. Более того, благодаря ему он даже смог слезть с этих проклятых таблеток. Но потом он ушёл. Собственноручно избавился от Феликса в своей жизни, чтобы снова вернуться к наркотикам. Чужое влияние (Чанбин не уверен, что его отношения со всеми своими коллегами можно было назвать дружескими) то и дело подталкивало его попробовать нечто гораздо более сильное, что-то такое, что дало бы по-настоящему мощный эффект. Чанбин солжёт, если скажет, что ему не хотелось. И тем не менее, он всё же смог отыскать в себе последнюю каплю силы воли и ответить отказом на все эти скользкие предложения. «Если бы все мои друзья захотели бы спрыгнуть со скалы, я бы тоже пошёл с ними?» Слова, сказанные Феликсом однажды, всплыли в голове внезапно, яркой вспышкой. Именно так ответил парень, когда Чанбин спросил его, как ему удалось не свалиться в наркозависимость, работая в ночном клубе. В конце концов, всё, чего он сам хотел, сводилось к желанию забыться. Ничего не чувствовать: ни агонии, ни беспокойства, ни ненависти к себе – он просто хотел получить свою дозу «обезболивающего». Но больше всего на свете Чанбин хотел не скучать по Феликсу, хотел не ненавидеть себя за выбор, который сделал сам же. Если бы у него была возможность забыть этого парня без всех этих наркотиков, смог бы он? Стал бы пытаться? Если бы он мог справиться со всеми своими проблемами без алкоголя, если бы он мог возвращаться к себе домой без зажатого в зубах косяка, если бы он мог писать тексты не под кайфом, если бы он мог выступать на сцене, не принимая все эти таблетки, пошёл бы он на это? Только вот вместо этого Чанбин просто раз за разом продолжал повторять себе, что он делает всё это только ради того, чтобы избавиться от боли. Но все его попытки всё ещё продолжают с треском проваливаться, так правда ли дело только в одной привычке? В конце концов, все хорошие моменты в его жизни теперь сводились к одному короткому мигу перед засыпанием. Для него это было своего рода редкостью – моменты, когда он мог забыть практически обо всём, когда растворённые в его крови наркотики больше не гнали адреналин по венам и не заставляли его мозг разгоняться до сотни миль в секунду, сводя все мысли к работе. Все эти чеки, оплата за то время, когда он накачался так, что едва не умер от передозировки, пока писал тексты для своего предстоящего сольного концерта, на котором орущая в экстазе толпа фанатов, свет прожекторов и свежий воздух открытой площадки стали его персональным эшафотом, на глазах, кажется, у всего мира. Чанбин пришёл в музыкальную индустрию, чтобы показать себя, чтобы все увидели, на что он способен: у него есть голос, он может говорить за других и помогать им бороться. Но потом вокруг него вдруг стало слишком много людей, знающих о нём непозволительно большое количество информации. Давление усилилось вместе с ростом требований и самокритики. В конце концов, когда мир требует от тебя слишком многого, суть проблемы упустить становится так легко. Если бы его друзья захотели спрыгнуть со скалы, пошёл бы он за ними? Бросил бы свою нынешнюю жизнь со всеми этими пустыми нулями в выписанных ему зарплатных чеках, со всеми этими людьми, называющими его гением? Всё произошло слишком быстро. Чанбин хотел, чтобы у него был выбор, но за него всё решили гораздо раньше. Он уже прыгнул. Прыгнул в ту самую секунду, когда решил просто плыть по течению, следовать всем своим желаниям, делать то, о чём его просили или что ему говорили. Все усилия, направленные против этого, были напрасны. Чанбин каждый раз пытался избежать ситуации, в которой ему уже довелось однажды побывать, но это всегда было похоже на тот момент, когда ты собираешь рассыпанные таблетки в руку, чтобы проглотить сразу несколько штук за раз. Он больше не был самим собой, он спрыгнул как Со Чанбин и достиг дна как SpearB – знаменитый рэпер, топящий себя в наркотиках каждую чёртову ночь только для того, чтобы заставить забыть самого себя о своём же существовании в этом наглухо прогнившем мире. И даже после всего этого зубодробильного бреда он всё равно возвращается в свою пустую и холодную квартиру в полном одиночестве, падает на кровать и просто лежит, глядя в потолок, на фоне которого клубы сладкого сизого дыма, выдыхаемого им, закручиваются в причудливые узоры, готовый в любой момент подняться на ноги и сделать то, о чём он и без того сожалеет каждый день своей несчастной жизни. Чанбин мог измениться, он мог научиться довольствоваться простым миром, не пытаясь усложнять всё рассматриванием через призму наркотического преломления. Он мог. Но ему всегда всего было мало.