Ускоритель для черепашек

Наверно, он и сам не ожидал от себя подобного. По крайней мере, если и вытворять такое, то не на трезвую голову. И не на концерте, на глазах десятков тысяч фанатов и поклонников. Наверно, во всем было виновато слишком горячее августовское солнце, слепящее глаза море и неимоверная жара, которую Лёва никогда особенно не любил. Как и Арбенину, что десять минут назад выступала на этой рок-тусовке вместе с Шуриком, его Шуриком, и это было как-то неправильно. Выпевая что-то в один микрофон, они почти одновременно трогали его с разных сторон губами, готовые чуть ли не поцеловаться, и длинная челка Арбениной практически уже лежала на мокром от пота лице Шуры. Шура трогательно краснел, Диана делала бровки домиком и вообще, они так умилительно смотрели друг другу в глаза… Да что там смотрели! Они неприкрыто флиртовали друг с другом. А Лёва, стоя на краю сцены, как на краю пропасти, глядел на эту чудесную – по другому и не назовешь – картину, курил, кусал от злости губы и ненавидел в тот момент и себя, и лучшего друга Шуру, что оказался такой легкомысленной сволочью, а больше всех Арбенину, как-то разом забыв о том, что Диана по девочкам и что это всего лишь обычная тусовка, еще один концерт. Обида ела сердце и душу. Шурик смотрел на него ТАК бог весть когда, если вообще когда-то смотрел. Дурацкое воображение, на которое он никогда не жаловался, рисовало ему самые красочные картины с мучительными подробностями, и Лёва чувствовал себя, словно его ужалил большой и сердитый шмель. Нет, он просто устал. Настолько, что контроль стал ускользать. Иначе ведь никак не скажешь и не объяснишь, почему шлюзы вдруг оказались порваны в клочья, и на «Полковнике», заключительной песне, когда Арбениной уже и на стадионе, наверное, не было, они вдруг оказались друг с другом так рядом, что почти касались плечами и чувствовали аромат туалетной воды вперемешку с вспотевшими телами. Вокруг бушевала музыка. Каждый удар сердца сливался с ней, посылая оглушительный импульс в мозг. Шура откинул назад спутанные волосы, дернул вниз бегунок черной безрукавки, чтобы дать хоть немного доступа воздуха к вспотевшему телу, и вдруг, совершенно обалдевший, наткнулся на Лёвин взгляд. Лёва пел, и всё, казалось, было как всегда, как десятки раз до, но глаза его при этом горели бешеным, просто дьявольским огнем. Метали молнии. Обжигали насмерть. Говорят, чем больше времени люди проводят вместе, тем быстрее и лучше у них получается понимать друг друга с полуслова. Шура знал Лёвчика уже лет пятнадцать и мог с уверенностью сказать, что это чистая правда. Очень часто они весело ржали над тем, как это у них получается, когда один начинает какую-нибудь фразу, а второй заканчивает, или как им удается одновременно думать об одном и том же, и в этом всегда была своя, какая-то особенная магия их удивительного взаимопонимания. Но сейчас, глядя в злые, полыхающие голубым пламенем Лёвины глаза, даже Шура не смог предсказать, что же произойдет дальше. - Что-то не так? – спросил он Лёву одними губами, потому что в таком шуме его голос бы все равно никто не услышал. Допевая куплет, Лёва положил ему на плечо руку. - Все не так, - ответили ему отчего-то сердитые Лёвины глаза. – Ты ублюдок. Конченый ублюдок. Сука. Шура поперхнулся. Он прекрасно видел, что Лёва злится. Но не знал, на что Лёва так сердится. - Лёв? Ты чего? - Того. Шура хотел ещё что-то добавить, но в это самое мгновение Лёва другой рукой обхватил его затылок ладонью, рывком притянул к себе и впился в полуоткрытые губы. Не просто коснулся его губ своими, а разъединил их и по-хозяйски проник языком во влажный рот. У ошарашенного Умана перехватило дыхание и потемнело в глазах. Наверное, именно поэтому он и ответил на поцелуй. Взятый Шурой аккорд еще звенел на весь стадион, музыка гремела, камеры непрерывно щелкали затворами, когда воздух вокруг этих двоих сгустился настолько, что его можно было резать ножом. Поцелуй вышел далеко не дружеским. И совсем не таким мимолетным и коротким, как им потом обоим казалось после. Несколько упоительных тягучих мгновений их губы на виду у всех бесстыже и самозабвенно занимались любовью, не в силах разъединить столь желанный контакт. И, лишь только когда ушей достигли громкое улюлюканье толпы, аплодисменты и свист, парни, тяжело дыша, отпустили друг друга. Спроси обоих, кто сделал это первым, вряд ли бы кто-то из них ответил бы что-то вразумительное. Шура пришел в себя только после того, как Лёвы со сцены уже и след простыл и, не раздумывая ни секунды, бросил гитару и ринулся следом. Настигнув партнера в полутемном тупиковом, а главное, прохладном закулисье, он рывком развернул пытающего трясущимися руками закурить Лёву к себе. Грязно и громко выругавшись, Шура не сильно, но довольно чувствительно врезал ему по роже. Сигаретная пачка отлетела в сторону, огонек зажигалки погас, а Лёва, явно не ожидавший от закадычного друга столь подлого нападения, взвыл и покорно сложился пополам. - Мать твою, Бортник! Какого хера ты творишь?.. Сквозь мокрую майку стена сзади была восхитительно прохладной. Лёва прижался к ней всем телом, осторожно потрогал разбитую саднящую скулу. Сука, Шурик... Больно… - Охренеть. Никогда не думал, что ты умеешь драться, - изрек глубокомысленно, принимаясь искать на полу упавшую сигарету. Уман наклонился, сгреб его в охапку, попытался приподнять, но потерпел фиаско. Лёвчик слегка превосходил его в габаритах. Пришлось опуститься на корточки рядом, чтобы видеть лицо этого придурка. - Ты ебнулся? Пьяный? Хммм… Вроде запаха нет… Аааа. Я понял. Ты снова под кайфом? Когда успел? - Да я чист, как утренняя роса! - Чист? Как роса, говоришь? Блять, Бортник! Тогда Что? Это? Было? - Где? Когда? - Еще спроси: что у нас случилось? Лёва с трудом поднял голову, промокшие волосы сосульками облепили со всех сторон лицо. Подтянул к себе колени, удобнее устраиваясь на полу. Посмотрел снизу вверх на разъяренного друга, практически невинно хлопая пушистыми ресницами. - Шур, ну правда. Что произошло-то? Что я такого сделал? - Ты еще и издеваешься? Что я такого сделал? Ты меня поцеловал! На глазах у всех! У всего, блять, огромного зала! У ребят! Нахера? Чего молчишь? Уже забыл? Зачем?? Лёва на секунду задумался. - Ну… просто. - Что просто? - Мне просто захотелось тебя вдруг поцеловать. - Захотелось? - взбесился Шура. – Значит, просто захотелось? А может, тебе просто захотелось завтра прочесть, что ты – главная блядь и шлюха русского рока? Знаешь, как тебя называют в широко известных кругах? Бабник, кобель, дебошир и сорвиголова, и это еще самое мягкое! Ты же просто кайфуешь от своего блядства! Ведешь всегда так вызывающе, словно хочешь сказать: да-да-да, я самый охуенный, хотите все меня! Ко всем обжиматься лезешь, лапаешь всех вокруг, вечно ручонки свои распускаешь! - Я? - Лёва передернул плечами. - Я? - Ну не я же Самойлова целовал и лапал за все доступные и недоступные места? Забыл уже? Впрочем, если не прекратишь бухать, то еще и не то будет. Лёва! Когда ты уже станешь думать головой, а не тем, что ниже пояса, что за это прилетит и каких последствий ждать? Я тебя давно предупреждаю, завязывай со своей волшебной травой, у тебя от нее мозги сохнут! Ты же не идиот, а мы не в Канаде или Нидерландах! Чего тебе не хватает, я никак не пойму? Повисло молчание. Сигарета наконец-то зажглась. Лёва жадно затянулся. Блаженный никотин потек в легкие. Затем сказал, почти сквозь зубы, очень надеясь, что Шурик не услышит: - Тебя. - Чего?? - Ничего. Ты Арбенину сегодня тоже… почти поцеловал. - Кого? Арбенину? Аааа… - Шура вытянул ноги, привалился к стене, тоже закурил. – Она тебе что-нибудь говорила? - Ну… если только «привет, отлично выглядишь». А что? Это же ты с ней общаешься, не я! Сука! Как она вообще могла! - Значит, это я Дианку должен за этот поцелуй благодарить? Слушай, Лёвчик… Да я ее замуж мог завтра позвать, она могла ответить мне «да», и это абсолютно, ровным местом, ничего не значит! А ты, значит, решил, что это отличный повод для ревности? Это был просто обычный номер! Она мне никто! Она ушла, и я уже про нее ни хера не помню! В отличие от тебя, балда, про которого я помню каждый день и вообще каждую минуту своей жизни! Но, умоляю, Лёвчик, нет, я тебя предупреждаю: в следующий раз, когда тебе припрет меня полапать, будь добр, выбирай для этого какое-нибудь место и время, чтобы у народа не случалось паралича и массовых инфарктов, понял? - Это вовсе не ревность, - запротестовал Лёва и почти тут же осекся. Он замер. – Шур, подожди, получается… Стоп. Я не понял… - Чего ты еще не понял, Бортник? - Ты мне сейчас целую лекцию прочитал. Ладно, я гопник и козел, и пьянь последняя. Я согласен. Это правда. А причем тут следующий раз? Следующий раз – это вообще что? Шура, тяжело вздохнув, сверкнул глазами. - Ни хрена за эти годы ты не понял. Ни хрена… - Ты чего это, выходит, на меня не сердишься? Шур? - За что не сержусь? – уточнил тот. - Ну… за это самое. - Сержусь. Очень. И однажды я тебя за такое придушу, наверное... - очень ласково пообещал Шура, и в подтверждении своих слов показал, как именно придушит. – Только не от злости, а от неразделенной любви... - Какой... любви? - встрепенулся Лёва. - Идиот, - простонал Шура, прикрывая глаза, и Лёва от удивления чуть не заорал, когда загорелая ладонь Умана чуть задрала его футболку и властно легла на живот, - ну почему все тебе нужно повторять по десять раз, а? - он дернул Лёву на себя, и тот, едва не уронив сигарету, обжегся ей и зашипел, как сердитый кот. - Шурик... - Молчи уже, умник, - и мягко коснулся губами губ ошарашенного Лёвы. Шура! Его! Целует! Сам!! Жаркое дыхание опалило кожу. Ощущение оказалось куда сильнее того, что было на сцене, обжигающим обоих настолько, словно соединились не две пары губ, а пара обнаженных нервов. Когда в легких совершенно не осталось воздуха, а джинсы вдруг показались определенно малы, Лёва протяжно застонал, высвобождаясь и переводя дыхание. - Ну, если так, то я согласен. Если из твоих рук... Не выпуская его из сильного кольца своих рук, Шура улыбался и при этом откровенно любовался его припухшими губами. Потом не выдержал и снова дотронулся до них поцелуем. Мимолетно. Едва-едва. - Знаешь, что мне сказала Диана? - Нет. Откуда? - Цитирую дословно: «Бедные мои мальчики. Вы как две черепашки, такие же тормознутые. Трахнулись бы уже – всем бы жизнь облегчили. А то друг вокруг друга все кругами ходите». Лёва фыркнул. - Неужели это так заметно со стороны? Видишь, значит, я не зря проявил инициативу? - Да, я всегда знал, что ты развратный. Очень развратный... - Я не развратный. Я – свободномыслящий. И толерантный. И ты, кстати, теперь тоже. Нас вызывают на бис, слышишь? - Ты маленькая зараза, Лёвчик. Одному богу известно, как же сильно я тебя иногда ненавижу и как сильно при этом умудряюсь любить… - Шура протянул руку, помогая другу подняться на ноги. Лёва зарылся лицом в его плечо. Приглушенно, словно стесняясь чего-то, рассмеялся. Взял в ладонь руку Шурика – она тоже была влажная от волнения. Переплел их пальцы, осторожно сжал, улыбаясь чему-то своему. И впервые за вечер почувствовал, как становится вдруг так уютно и спокойно. Самое верное и правильное, что с ними должно быть. Что всегда было и, дай бог, еще будет. Много лет и много раз. - Я знаю. Ты не один. Я тебя тоже… Ну так что, идем?