Все началось в Сербико

Дженсен отправился в курортный городишко вместе с Данниль, их дружеский секс снимал стресс иногда, и часто их принимали за счастливую влюбленную парочку. Но это обстоятельство не помешало какому-то неизвестному парню усесться прямо на столик, за которым они сидели в летнем кафе, и глумливо поинтересоваться: — Ой, откуда такой миленький малыш нарисовался? Дженсен отодвинулся, отъехал от столика вместе со стулом, возмущение боролось в нем с изумлением — какой наглый! И его очень, очень давно не называли малышом — как он смеет? Спросил придушенно: — Что? Да как вы смеете? Верзила, одним махом скинувший с их столика кофе и пирожные, расхохотался и, придвинувшись резко, навис над Дженсеном. — А, мы сердимся? Тебе идет, детка, когда ты дуешь свои губки и сверкаешь глазками. Дженсен чуть не подавился слюной, шарахнулся назад, вскочил, выдавил: — Извинитесь немедленно. Иначе я… я… — Что, детка? Незнакомец змеиным движением соскользнул со стола и встал перед Дженсеном, с усмешкой рассматривая его. — Не пыхти. Ухожу уже. Но, детка. Я тебя запомнил. Скоро увидимся. Парень шел между столиками, высокий, широкоплечий, угрожающий, и Дженсен смотрел ему вслед со смешанным чувством бешенства, раздражения и растерянности. Что это было? Через стеклянные двери видно было, что на улице его окружила толпа: крепкие парни, здоровые, как он сам, они очень скоро загрузились в две машины и уехали, и у Дженсена неприятно заскребло в районе желудка. Данниль осталась совершенно спокойной; скрестив руки на груди, сидела, смотрела вслед бандиту и ухмылялась. Перевела взгляд на Дженсена и пропела: — Кажется, «дееетка», ты произвел впечатление на местного мафиози. Если не учитывать, что он мужлан, грубиян и горилла, внешние данные у него отличные. А как тебе? Дженсен осмотрелся по сторонам — все вокруг перешептывались и поглядывали на Дженсена, кто с опаской, а кто и с сочувствием. С беспокойством Дженсен спросил: — Думаешь, от него будут неприятности? — Нуу, смотря что ты считаешь неприятностями. Данниль поиграла бровями, и Дженсен невольно покраснел. Кажется, они думали об одном и том же. Но Дженсен недооценил опасность, впрочем, как и Данниль, они оба не могли даже предположить, чем закончится эта встреча в кафе. Продолжение случилось быстрее, чем Дженсен ожидал. Заснул он в своем номере, а вот проснулся… проснулся в неизвестном месте, и место это ему совсем не понравилось, как и головная боль, тошнота и слабость во всем теле. Дженсен лежал на кровати в абсолютно пустой комнате обнаженный, в помещении не было ни единого окна, и, что самое неприятное, посреди пустоты сидел на стуле давешний парень из кафе. Дженсен попытался сесть и со стоном повалился обратно. Голова гудела, парень на стуле двоился-троился. Дженсен прохрипел: — Что… Что происходит? Незнакомец легко встал — он вообще двигался очень изящно, несмотря на высокий рост, красиво двигался, как большой сильный хищник, контролирующий каждое микродвижение своего тела — подошел к кровати, развязал и небрежно бросил на Дженсена шарф. Дженсен ощутил его шелковую прохладу, а похититель солнечно улыбнулся, и от его улыбки: ясной, светлой, слегка смущенной — Дженсену поплохело. А парень, который так красиво и страшно улыбался, сказал буднично: — Я привык получать все, что захочу. Я получаю все, всегда. И в этот раз тоже. Парень начал раздеваться, Дженсен, оцепенев, слушал: — Дело в том… Видишь ли, я обычно ухаживаю за приглянувшимся парнем, и поверь, в девяноста случаях из ста моей харизмы хватает, чтобы затащить его в кровать, но сейчас мне некогда. Совсем некогда. Завтра, нет, точнее через пять часов, я уезжаю, надолго, и боюсь, когда приеду, тебя здесь не будет. Поэтому… Извини, но я не могу упустить такой сладкий кусочек. Дженсен хотел бы вскочить и убежать: псих, это совершенный псих — но смог лишь немного поднять руку. А похититель уже навис над ним, его лицо приблизилось на расстояние дыхания, и он вдруг растянул губы в улыбке и представился: — Джаред. Можешь называть меня Джей, если хочешь. Но не проси остановиться: это просто выше моих сил… детка. Дженсен хотел крикнуть — нет! — но Джаред тут же запечатал его рот поцелуем и долго вылизывал его изнутри, пока Дженсен не застонал и не замотал головой, отталкивая его вялыми руками, и не прохрипел: — Что со мной? Слабость… — А, это? Ничего, не опасно, через сутки пройдет. Психотропные. Зато как приятно тебя будет трахать… Джаред принялся выцеловывать ему шею, и оттолкнуть его Дженсен и правда не мог. Не было сил и кружилась голова. Было также страшно, даже еще страшнее, но и приятно: Джаред умел целоваться, и еще эта проклятая слабость. Дженсен пытался оттолкнуть Джареда, но тот лишь смеялся, потом придавил его руки к кровати и продолжал целовать, вылизывать грудь, все ниже, ниже. Страх придал Дженсену сил, и он согнул ногу в колене и со всей силы ударил Джареда. Тот рыкнул недовольно, укусил, потом резко дернул за руку и перевернул его на живот, придавил сверху поясницу коленом и проговорил: — Не понимаешь по-хорошему. Ладно. Джаред больше не церемонился и связал шарфом Дженсену руки за спиной, закинул петлю на шею, предупредил: — Дернешься — придушу. Дженсена накрыла волна паники, он задергался, закричал: — Нет, нет… Нет, помогите! Джаред рассмеялся, коротко, зло, и потянул за шарф, и Дженсен захрипел, стало не хватать воздуха, потемнело в глазах, и, кажется, он отключился ненадолго. Очнулся он от боли. Проклятый псих втискивался в него настойчиво и больно — черт, это было больно. Дженсен заскулил, пытался отодвинуться, но удавка на шее затянулась снова. Приходилось бороться за каждый глоток воздуха. Дженсен изгибался вверх, чтобы ослабить давление на шею, Джаред давил на спину и врезался в него, как таран, пока Дженсен снова не потерял сознание, ему казалось, совсем ненадолго. Но когда пришел в себя — зад раздирало от мощных, широких толчков, на шею ничего не давило, и поза немного изменилась. Дженсен не сразу понял, что лежит на краю кровати, упираясь коленями в пол, а Джаред долбится в него сзади, придерживая за бедра. Боль стала не такой острой — глухой, и Дженсен терпел, сцепив зубы и зажмурив глаза. Но Джаред каким-то образом догадался, что он очнулся, проговорил с усилием: — Детка… Ты снова с нами? Будешь… теперь… сговорчивей, сладенький. — Ублюдок, — выдавил Дженсен сквозь зубы и болезненно охнул, когда Джаред врезался в него до конца, до корня. — Да, детка. Сейчас. Ты будешь… шелковый… Немного отдышавшись, он резко вынул свой член — Дженсен снова охнул — и, со смешком приподняв Дженсена, бросил его на кровать. Дженсен попытался уползти, но со связанными руками не слишком-то убежишь. Джаред его поймал, перевернул на спину и придавил собой. Дженсен вскрикнул от резкой боли в придавленных запястьях, а Джаред прошипел ему угрожающе в ухо: — Сейчас ты, сладкий, раздвинешь ноги и согнешь их в коленях. Я хочу трахать тебя и видеть твое лицо. — Пошел…ты! Джаред навалился на него всей массой, что-то хрустнуло в связанных руках, из глаз Дженсена брызнули слезы. Как он ни старался, не мог их удержать, кусал губы, пытаясь подавить рыдания, и шептал: — Сволочь… скотина, дрянь. Ненавижу. Джаред отодвинулся слегка, убавляя давление, слизнул с его щеки слезы, спросил мягко: — Так мы договорились? Или переломать тебе кости? Дженсен молчал, глотая слезы и отворачиваясь от него, Джаред мирно сказал: — Посчитаю твое молчание за согласие. Джаред сел на кровати и смотрел, как Дженсен, морщась, сгибает ноги в коленях. — Пошире расставь. Вот так. Отличный вид. Подожди, подушку под зад… Вот, отлично просто. Дженсен закрыл глаза, борясь с тошнотой, но когда Джаред завис над ним, запаниковал, принялся выворачиваться из-под него, скуля и задыхаясь от какого-то животного ужаса, какой внушал ему этот человек.  Но Джаред заткнул ему рот, впился в него, больно, сильно, кусая и целуя, и одновременно вставил и начал тут же двигаться как поршень внутри. И двигался, и двигался, и двигался, так же больно и сильно, рыча и держа его в железных объятиях, будто хотел раздавить, будто хотел войти в него отовсюду, сожрать, поглотить собой. — Пусти, — шептал Дженсен, уплывая в другую реальность, от ужаса становясь слабым-слабым и чувствуя странную пульсацию, тепло  внутри — там, где двигался Джаред, — пусти, пожаалуйста… — Не могу, — ответил Джаред неожиданно, с трудом переводя дыхание и вроде как даже начиная двигаться не так грубо, потом поцеловал, снова жадно, кусая до крови, терзая губы, не позволяя отодвинуться. Дженсену казалось, это продолжается бесконечно. Он находился в постыдном полувозбужденном состоянии, тяжкое и муторное желание подкатывало тошнотворным комком к горлу, и Дженсен рад был, когда желание перебивалось болью. Он не хотел — желать, не мог простить предательства тела, от этого липкого желания все происходящее было еще грязнее. Джаред дотрахивал его грубо, нетерпеливо. Кончив, отвалился и довольно засопел, потом щелкнула зажигалка, и в комнате повис сигаретный дым. Дженсен — немилосердно болели запястья — с трудом свел ноги и, перевалившись на бок, спиной к Джареду, разминал, закусив губу, руки, но не чувствовал их совсем. Горячая большая ладонь огладила его зад, по-хозяйски так, Дженсен дернулся вперед, прохрипел: — Руки! Сука… убери. Джаред за спиной — засмеялся мягко, довольно, сыто, его ладонь бесцеремонно скользнула-втиснулась между сжатых ног Дженсена, он пророкотал: — Ты меня заводишь, деетка. Такой непримиримый. Горячий. Слааадкий. Еще хочешь? Сейчас, дай мне минутку… — Нет! — Дженсен панически задвигался к краю кровати: бежать, бежать от этого урода, но Джаред его схватил и рывком дернул за плечо, на спину, снова сдавливая многострадальные кисти. Из горла Дженсен вырвался вопль. Он уже ничего не соображал и бился как дикий зверь: лягался, пытался укусить, пока не взорвалось в голове все огромным, разноцветным фейерверком. Потом, когда медленно выплывал из темноты, снова качаясь под толчками, лежа на животе, Дженсен вяло соображал:  ударил Джаред ему в глаз, кажется, и очень хорошо приложил, так что на мир он смотрел через узкую щелку. Сразу почувствовал Джаред, как зверь,  когда очнулся Дженсен, надавил сильнее на поясницу, предупредил: — Еще будешь брыкаться, под вторым глазом бланш поставлю. Для симметрии. Растянутый зад саднило, но Дженсен молчал, он просто закрыл глаза и мечтал отключиться. Сил на новый бунт не было, и мыслей никаких — пустота в голове, пусто, совсем, и хотелось сдохнуть, если не отключиться. Толчки все продолжались, неутомимый Джаред никак не останавливался, трахал его как заведенный, и это все продолжалось и продолжалось. Дженсен потерял счет времени. Когда Джаред кончил снова и, не вынимая из него члена, лежал на боку, собственнически поглаживая его по животу и прижимаясь сзади к спине, Дженсена опять накрыла паника. Он вдруг представил, что это навсегда, он застрял здесь, в этой страшной комнате без окон, и Джаред никогда не развяжет и не отпустит его. Дженсен затрясся в беззвучных рыданиях, и чем больше Джаред ласкал его, тем страшнее ему становилось. Кончилось тем, что Джаред снова трахнул его. Жестко, немилосердно вколачивался, закинув его ноги себе на плечи, приговаривая:  «Я вытрахаю из тебя всю дурь, детка». А потом Дженсен устал — устал бояться, думать, устал реагировать. Лежал без мыслей и движения, пока Джаред пытался развязать шарф на его руках. Джаред долго мучился, с руганью разрезал, принес одежду — Дженсен тупо сидел и смотрел, как тот натягивает на него брюки, рубашку, говорит что-то — что, интересно? И не чувствовал ничего. Потом был какой-то длинный темный коридор и ступени вверх, потом огромный безлюдный парк и черная огромная, похожая на катафалк машина, где шофер сидел за стеклянной перегородкой, потом его кто-то — кажется, Джаред? — довел до самой двери номера и впихнул внутрь. И да, это был Джаред. Дженсен, когда очнулся на следующий день, одетый, скорчившийся на боку на неразобранной постели,  под непрерывным визгливым обстрелом вопросов Данниль: «Что с тобой? Джен, почему ты молчишь? Дженсен, ответь немедленно, я стучу-стучу, а ты не открываешь, испугалась, взяла ключ у портье, что такое?!» — вспомнил. Он вспомнил — это был Джаред, не водила, он держал его за локоть, когда вводил в номер, и говорил страшное: — …обязательно увидимся. Дженсен дернулся всем телом, выпадая из прострации в реальность, и, панически схватив обеспокоенную Данниль за руку мертвой хваткой, просипел: — Данни, скорее, уезжаем. Немедленно. Прямо сейчас. Но Дженсен не знал еще тогда, что все только началось, и так просто избавиться от Джареда не получится. Все началось в Сербико… К страху так же невозможно привыкнуть, как и к боли. Дженсен понял это быстро, почти сразу. Ему приходилось бороться с этим чертовым страхом, чтобы делать простейшие вещи, те, что раньше не вызывали никаких затруднений. Выходить на улицу. Садиться в машину. Покупать продукты в супермаркете. Ходить по улицам, и не леденеть от шагов позади на безлюдном участке дороги, и, главное, спать. Спать не получалось, он просыпался от собственного крика, пока однажды Данниль не принесла ему хорошие таблетки. С ними Дженсен засыпал, весь день ходил потом как пристукнутый, вялый, тормозной, но это было лучше, чем дергаться от каждой тени и звука. Данниль донимала расспросами, но кому Дженсен мог рассказать такое?! Такое… Легче умереть, чем признаться, что тебя изнасиловали, как какую-то девку, беспомощную, слабую. Дженсен даже думать не хотел, не было — ничего этого не было — это не с ним случилось. Нет, нет, не с ним. Не вспоминать, не думать. Помогало мало, приходить в офис становилось все труднее. В конце концов, он попросил у мистера Харриса неоплачиваемый отпуск, Данниль с этим помогла, хорошо иногда дружить с дочкой босса. Запершись в четырех стенах, Дженсен облегченно вздохнул. Но скоро, совсем скоро стало невыносимо тяжко сидеть в раскаленной от августовского зноя квартире, он понял, что совершил ошибку. Одиночество было еще хуже. На людях он хотя бы пытался собрать себя, склеить заново, улыбался, разговаривал, поддерживал беседу с коллегами, а дома ничего не отвлекало от мыслей о том, что случилось с ним, что произошло. Дженсен ненавидел себя за слабость, за то, что позволил такому случиться. Зачем он поехал туда? Отпуск вполне можно было провести в любом другом месте, где он бы не встретил этого психа Джареда. Да где угодно. Чертова Данниль… Выходить из квартиры становилось все труднее, затягивал в вязкое болото страх.  Вдруг Джаред выполнит свое обещание? Что он там говорил? Увидимся? Обязательно увидимся. Черт, вот черт… Иногда Дженсен начинал нервно собирать чемодан, валить, куда-нибудь спрятаться, но скоро бросал — его пугала перспектива путешествий и постоянного общения с незнакомцами. С морем, океаном людей. А среди них — много ли нормальных? Одного такого, как Джаред встретишь, и… нет, нет.

***

В очередной поход до супермаркета Дженсен чуть не выпинывал себя силой, и удалось преодолеть почти все этапы стремительно развивающейся фобии на людей. Он смог выбрать продукты, смог улыбнуться кассирше, перекинулся с дамой средних лет парой фраз: да, я предпочитаю этот сыр, надежный производитель. А потом, когда почти уже опустило напряжение,  Дженсен вошел в свой подъезд и шагнул в лифт, нажав на кнопку с цифрой семь — в лифт влетел еще один пассажир. Дальше Дженсен помнил так, будто запустили пленку в ускоренном режиме. Он боковым зрением увидел незнакомца, его силуэт, и сразу — это было невозможно — но сразу узнал и, выпустив пакеты из рук, он выскочил из лифта, буквально вылетел. Сердце заколотилось, как бешеное, не хватало воздуха. Накатившая паника — такая мощная, что сразу охватила слабость и подгибались ноги — заставила его схватиться за стену. Он, согнувшись, мучительно пытался вдохнуть воздух, но сжатые спазмом легкие никак не хотели делать свою работу. И тут кто-то резко поднял его за плечи и влепил такую сильную оплеуху, что от нее зазвенело в ушах. Невидимая пленка в легких лопнула, и Дженсен судорожно вдохнул воздух, задышал. Ощутил на губах солоноватый привкус, поднял руку ко рту, не веря еще, коснулся губ и увидел на пальцах кровь. И вдруг испытал прилив чистейшей, незамутненной ненависти. Джаред стоял перед ним и, кажется, что-то говорил, и, сука, улыбался — эта улыбка Дженсена взбесила окончательно. Он, не раздумывая, сжал руку в кулак и что есть силы ударил по этой самодовольной роже. Джаред явно не ожидал нападения, но среагировал очень быстро — удар получился скользящим, следующий вообще не достиг цели. Джаред будто забавлялся, когда ставил блоки и играючи отбивал удары. А к Дженсену вернулся слух, за шумом крови в венах он различил издевательское: — Все такой же горячий, детка! Дженсен взбеленился окончательно и попер на него как танк, прорычав: — Не смей меня так называть, ублюдок! Он так яростно наступал, что несколько его ударов достигли цели, и Джаред отшвырнул его от себя. Дженсен врезался в стену, с ненавистью глядя на Джареда, едва переводя дух, а тот отряхнул руки и развел их в стороны, и, улыбаясь, сказал: — Как скажешь, де… Дженсен. Дженсен, ведь так? Подходил, надвигался, опасный, мягко шел, все с той же улыбочкой, и у Дженсена сам собою проходил запал и таяла злость, он будто сдувался, со страхом глядя на приближающуюся неотвратимо опасность. А Джаред журчал-говорил: — Ну… Дженсен. Я смотрю, ты меня ждал? Джаред подошел вплотную, оперся о стену, заключая Дженсена в клетку из рук. Дженсена окутал запах,  знакомый, смесь табака, виски, парфюма, и еще чего-то — запах самого Джареда, головокружительно возбуждающий и опасный. Дженсен вздрогнул и попытался срастить со стеной, все еще тяжело дыша. Джаред хмыкнул, оторвал одну руку от стены и, едва касаясь лица Дженсена самыми подушечками пальцев, начал обрисовывать его скулу, чуть не мурлыкая, тихо говоря: — Ты… еще лучше, чем я помню. Такой горячий… пылкий. Страшно тебе? Вижу, страшно. Не бойся. Прикосновение — даже такое, едва ощущаемое, произвело на Дженсена неожиданное действие. Чертова рука — Джаред будто инструмент настраивал — стало жарко, дрожь пошла по телу. Дженсен выдавил злобно: — Не трогай меня. Сверлил ненавидящим взглядом, и боялся, и ненавидел, и еще кое-что испытывал — возбуждение? От этого было еще хуже. Раскраснелось лицо, а Джаред смотрел своими дикими раскосыми глазами ему в лицо, так близко, обдавал дыханием, и все равно улыбался, даже веселее стал, хмыкнул снова, и признался, еще ниже опуская голос: — Я приехал не драться с тобой, нормально хотел. — Нормально?! — Дженсен еле-еле сдерживался, чтобы не заорать. — Как ты себе это представляешь? Нормально. После… Ты охуел совсем? После всего, что было. Дженсен чуть не задохнулся от ярости, и тут Джаред перестал улыбаться — как стальная дверь гаража упала — лицо стало непроницаемым, холодом повеяло от него — отодвинулся, проговорил, вроде нейтрально, но ощутимо запахло угрозой: — А ничего еще и не было… Дженсен. Дженсен понял вдруг, что только что совершил ошибку, где-то промахнулся, до этого он мог еще сыграть, отвести беду, но теперь… теперь нет. Джаред, вроде бы отступивший на шаг,  протянул руку и сжал ему горло широкой, крупной ладонью, обхватил почти всю шею. Дженсен открыл рот, чтобы крикнуть — надо было раньше, сразу надо было кричать, звать на помощь, но Джаред покачал головой, мол, не выйдет, и сожалением повторил: — Я хотел нормально, — нажал пальцем на сонную артерию, и Дженсен отключился, не успев даже крикнуть. Пришел в себя Дженсен в машине, на этот раз это был здоровенный джип. С двух сторон его надежно подпирали плечами парни самой бандитской наружности, а Джаред сидел рядом с водителем на переднем сидении. Как только Дженсен очнулся — как он чувствовал эти моменты? — повернулся у нему, и весело поприветствовал: — С возвращением, принцесса. Не удержался, хоть и сидел в животе липкий комок страха, вызывая тошноту, рявкнул на засранца: — Не называй меня так! Джаред заулыбался еще шире, от этого глаза его, опасные, дикие, желтые, совсем превратились в щелочки, мурлыкнул, понизив интимно голос: — Тебе не угодишь, сладкий. — Я не… — «не сладкий» хотелось взвыть, но Дженсен проглотил слово. Джаред явно забавлялся, смеялся над ним — дразнил. Сглотнул, посмотрел на дорогу, маячившую за лохматой головой Джареда, сказал ровно: — Мы не в городе. Это похищение? Джаред сказал «хм» и отвернулся. Дженсен протянул руку, но один из охранников не позволил ему коснуться плеча Джареда. Он страха, от сводившей с ума беспомощности, Дженсен дернулся вперед, мечтая добраться до горла Джареда, но охранники скрутили его, завязалась короткая борьба. Они сдавили его, один хорошенько врезал в бок, и пока Дженсен пытался восстановить дыхание, услышал смех. Джаред смеялся, и выглядел очень довольным, пока один из охранников пенял ему: — Говорил же, в багажник лучше. Или давай, шеф, я его вырублю. Отсмеявшись, Джаред снова сел на своем месте прямо и сказал, вроде бы еще улыбаясь, но в машине сразу же повисла угрожающая тишина: — Я вам плачу за вашу работу, мальчики. А не за то, чтобы вы трепались и указывали мне, что делать. Дальше ехали молча, и Дженсен от стадии ужаса перешел к осознанию, что убивать его в любом случае не будут, а там… там он как-нибудь попробует сбежать. Как бы там ни было. Сделает все для этого, а этот псих — останется с носом. Он заляжет потом где-нибудь, спрячется, у него обязательно получится. С тем и задремал.

***

Добирались долго, по ощущениям Дженсена — несколько часов. Потом его выволокли в ночной темноте из машины и потащили, совсем не церемонясь, к дому. Джаред шел чуть впереди и с кем-то разговаривал по телефону. Вдруг остановился, выругался крепко, и обратился к провожатым Дженсена: — Парни, у меня срочное дело. В доме дожидается Ларки, я ему звонил с дороги, он покажет, куда Дженсена отвести. Не налажайте мне! Скоро буду. Дженсен, едва Джаред скрылся с глаз, получил серьезный тычок от одного из охранников, второй прорычал ему в ухо: — Вот что, шлюха. Если попробуешь сейчас от нас дернуть, получишь. Хорошо получишь. Больно будет. Понял? Где там этот старый пердун? Ларки! Ларки оказался благообразным седым одуванчиком, церемонным и вежливым. Провел их до двери на втором этаже особняка: — Сюда пожалуйста, молодые люди. Дженсена в комнату впихнули, и старик вежливо пожелал ему спокойно ночи, прежде чем закрыть дверь за замок. Кажется, удача была на его стороне. Его даже не связали! И этот неожиданный отъезд Джареда — в его империи, по ходу, что-то случилось во время его отсутствия, и если повезет еще, в суматохе можно будет скрыться. Дженсен нащупал выключатель на стене, включил свет, и осмотрелся. Мало чем отличалась от той, где он… они… мда. Большая кровать, пустота кругом и на окне решетки. Этого следовало ожидать. Еще из комнаты с мягким покрытием на полу можно было попасть в крошечную ванную комнату, где Дженсен немедленно включил воду и напился — так пересохло в горле. В ванной тоже было пусто, ни одного флакончика, тем более острых предметов, врезанное в стену зеркало вряд ли могло служить оружием. Дженсен посмотрел на свое отражение, поморщился — таким он выглядел испуганным, и помятым. Жалким. Смотреть на себя было неприятно. Он поскорее вышел и долго мерял комнату шагами, пока не застыл у окна, скрестив на груди руки. Ложиться в эту кровать, до ужаса напоминавшую ту, из подвала, не хотелось. Он караулил у двери, рассчитывая застать Джареда врасплох, когда тот зайдет, потом снова торчал у окна. Он передумал столько всего… Что с ним будет? А как же родители? Сестра, брат? Они же потеряют его, будут волноваться. Данниль — она первая обнаружит, что его нет… Надо вернуться, как можно скорее, и сделать вид, что ничего не было — но ведь не получится. Ему нужно будет бежать — и… что? Всю жизнь бегать? Как он так попал? И что же делать, и главное, как сейчас отсюда удрать? Но усталость брала свое. Он скоро сел на пол, игнорируя кровать, а потом и вовсе завалился на бок и почти задремал, когда заскрежетал ключ в замке. Дженсен сел, протер глаза кулаком, и увидел, что на него идет, надвигается набычившись абсолютно невменяемый, с дикими глазами, весь в крови — Джаред. Дженсен как можно быстрей поднялся на ноги, с захолонувшим сердцем попятился, уперся спиной в стену, и тут уже встал перед ним Джаред, навис, в полушаге, обронил одно слово — прозвучавшее так дико, что Дженсен сперва не поверил: — Раздевайся. Дженсен, вдруг потерявший возможность говорить, только покачал головой — нет — и по стеночке двинулся от явно спятившего Джареда, но тот выбросил вперед руку и схватил за горло.  Глаза его, совершенно безумные, так пугали, он вроде смотрел в лицо Дженсену, но складывалось впечатление, что он не видит. — Раздевайся, сучка, — тем же бесцветным, страшным голосом повторил Джаред. «По-хорошему», — мелькнуло в голове совсем недавно слышанное, отчего-то Дженсен вдруг испытал странную, неуместную обиду. Откуда-то взялась сила, и он видел — за спиной Джареда  дверь оставалась открыта! Добраться бы до нее. Он перехватил руку Джареда и отбросил от себя. С отчаянием обреченного ударил, он бил и бил, но удары уходили будто в глухую стену. Джаред, казалось, не чувствовал боли:  он даже не отодвигался, не ставил блоков, не перехватывал его руки, как будто ждал или жаждал боли — как инструмента, как отмычки, которая вернет ему чувства, вернет его в этот мир.  Вся эта дикая глупость вертелась в голове Дженсена, пока он превращал красивое, жестокое лицо Джареда в кровавую маску. А потом — потом вдруг что-то как щелкнуло. Джаред моргнул, взгляд его стал осмысленным. Он, как во сне, но очень ловко, перехватил руку Дженсена и почти играючи заломил ее очень больно, одним неуловимым движением Дженсену за спину и, вывернув ее, прижался животом к спине Дженсена и прошептал: — Дееетка. А сейчас моя очередь сделать тебе приятное. Ну, давай, вперед. К нашей удобной кровати. Или ты хочешь, чтобы я выебал тебя на полу? Дженсен дернулся так, что взвыл от боли в заломленной руке, и Джаред, воспользовавшись моментом, все-таки дернул его руку вверх. Что-то щелкнуло в суставе, его накрыла острая боль, Дженсен ахнул и упал на колени, повалился лицом вперед на мягкое покрытие. Ощущал, что с него сдергивают брюки, больно — вывернутая рука болела адски, но он все равно пытался лягаться до тех пор, пока ему в зад не уперся член Джареда. Тот больно придавил его к полу и снова взялся за больную руку. Дженсен заскулил, сгорая от стыда и боли: — Пусти, пусти, больно! Отпусти руку, пожалуйста. Джаред как будто не слышал, надавливал все сильнее, вламывался в него и руку не отпускал не сдерживаясь. Дженсен заорал, и Джаред отпустил его многострадальную руку и впихнулся на сухую, разрывая его — на всю длину вошел. Дженсен задохнулся от боли, кричать не получалось больше, а Джаред — скоро начал движение назад, на этот раз медленно, и вперед — снова быстро, мощно, до конца — и начал вбиваться, будто сваи вколачивал, так, что Дженсена бросало бы вперед, если бы он не был и так вдавлен в пол. Ебал так, будто насквозь хотел пробить, скользило по крови — стало легче проникать, но все так же больно, и жгло, саднило, потом Джаред ускорил темп, и по пульсации, дрожи стало понятно, что вот-вот кончит. Трахал Джаред молча и кончил тоже молча, только вздохнул тихо, вынул опавший член с неприличным чмоком и повалился рядом. Болело все, Дженсен чувствовал себя раздавленной лягушкой. Истерзанный, избитый — лежал щекой на вымокшем от слез покрытии, зажмурившись, в снятых до колен джинсах, с голой задницей, из которой что-то горячее текло, кровь или сперма, и правой рукой не шевельнуть, и левая почти не слушается, все тело не слушается, закоченело от боли, и ждет новой. Щелкнула зажигалка, снова запахло дымом, и Дженсен дернулся от этого простого звука и попробовал отползти подальше от монстра. Услышал вслед мягкое, сочувствующее: — Прости, сорвался. Все как-то у нас… Друг у меня сегодня погиб. Пока я… своими делами занимался. Тобой, если точнее. От этого голоса адреналин в крови шибал головокружительными дозами, и внутри — в груди, в сердце, где-то там, где неважна физическая боль, — было муторно, гадко, склизко, так паршиво — выть хотелось. Дженсен с трудом перевернулся на спину, здоровой трясущейся рукой пытаясь натянуть джинсы, не отвечал — не мог, спазм сковал горло. Да и что ему говорить? Дым пахнул прямо в лицо, Джаред завис над ним, сказал озабоченно: — Погоди, сейчас, — схватил за руку, со знанием дела пощупал плечо и дернул. Новой болью ожгло тело, Дженсена выгнуло дугой, рука встала на место, а он куда-то потерялся. Очнулся уже на ненавистной кровати. Проклятый Джаред стаскивал с него джинсы и уже успел снять рубашку и футболку, и Дженсен — не хотел, само вырвалось, попросил — получилось до стыдного жалобно и жалко: — Не трогай меня. пожалуйста. Прошу, не надо, — и сами собой покатились слезы. Стыдно, стыдно, но плакал и не мог прекратить. Джаред мельком посмотрел, но джинсы снимать не перестал. Снял, сорвал и носки, часы, сосредоточенно сдвинув брови, снял с пальца кольцо. Повертел в руках, хмыкнул, сунул в карман. Соскользнул с кровати, накинул на Дженсена одеяло и, ни слова не говоря, пошел к двери. Со всей его одеждой — собрал комом, даже ботинки прихватил. Дженсен смотрел вслед с облегчением — уходит, слава богу уходит, и со страхом — его напугала эта скрупулезность в сборе его одежды. Что он задумал? Что бы ни задумал, явно что-то очень плохое. Совсем немного прошло времени, как дверь снова открылась и Дженсен увидел, что в комнату вошел старик — тот самый, что встречал его. Еще Дженсен заметил, что там, за порогом — стоят двое вооруженных громил. Плохо… Слезы давно высохли, и теперь сильнее жег стыд за свою слабость, и встретил Дженсен старика враждебно. Выпалил сразу, кутаясь в тонкое покрывало: — Вы ведь понимаете, что это незаконно? Держать меня здесь. Старик вздохнул, расправил складной стульчик, принесенный с собой, и сел, аккуратно поставив небольшой чемоданчик у ног. Дженсен так и впился в него взглядом, а старик заговорил: — Молодой человек, Дженсен, кажется? Дженсен. Меня зовут Ларки. На самом деле иначе, но Джаред зовет меня так, и вам проще будет, словом, я Ларки, и я буду присматривать за вами. Дайте мне руку. — Зачем? Дженсен подозрительно смотрел на старика, выглядевшего так, будто он всю жизнь витает в облаках, не от мира сего. Все здесь чокнутые, и этот тоже. — Я сделаю вам инъекцию. Не бойтесь, это не наркотики, всего лишь снотворное. Иначе вы не заснете. И мне надо осмотреть вас. — Вы врач? Ларки проигнорировал его вопрос. Тут все не отвечали на вопросы, но Дженсен не собирался слушаться этого старика, и намерение его, видимо, так четко отразилось на лице, что Ларки вздохнул и сказал мягко: — Вам лучше не ссориться с Джаредом. Понимаете? Это… опасно. Не злите его. Дженсен уставился на дока с нарастающим злобным недоумением: — Я не… Вы что? Хотите сказать, я… Да он прибежал сюда уже злой, слепой от бешенства, и сразу начал… Он больной, вам его надо лечить! Отвалите от меня со своим снотворным. Док кивнул согласно, и продолжил: — Если не согласитесь, он придет сюда. Хотите этого? Дженсен кинул затравленный взгляд на дверь, выдавил через паузу: — Нет… — Вот. Так что давайте руку. Клянусь, это не больно и не опасно. А правда, было не больно. Наоборот, боль в руке и в других местах, и там тоже, где стыдно даже было трогать, чтобы проверить — отчего мокро в трусах? От крови? — там тоже перестало ныть и саднить, стих беспрерывный колокол в голове, и скоро действительно потянуло спать, он успел еще ответить на несколько вопросов дока и даже почувствовал, как его тело переворачивают на живот неожиданно сильные руки — а потом провалился в сон.

***

Непонятно было, сколько проспал, может быть, долго. Выплывал, приходил в себя медленно, выныривал на поверхность реальности неохотно, лениво, проснулся и долго смотрел в потолок, пытаясь вспомнить. Было так пусто в голове, что страхом плеснуло по венам, адреналиновый выплеск заставил резко сесть, слегка повело — закружилась голова, но нигде ничего не болело. Или накачан под завязку лекарствами — вон, сгибы локтей истыканы, или спит очень долго. Или все вместе. Дженсен кое-как встал, расставив пошире ноги и руки раскинув для баланса, с интересом разглядывая себя —  пижама. Незнакомая, светло-серая и явно не больничная. Дорогая, шелковая. Откуда он в этом разбирался,  Дженсен не знал, но все страшнее становилось от пугающей пустоты в голове. Как он здесь оказался? Что это за голая комната? Посмотрел за окно — и намного успокоился — все еще лето, хорошо. Он не проспал слишком долго. Дженсен смотрел за окно, привязывая себя к реальности, и усиленно вспоминал. Так бывает, когда долго спишь — просыпаешься и не помнишь ничего: кто ты, что делаешь, сколько тебе лет, как зовут, надо успокоиться, сейчас же! Посмотрел на свои руки, сосредоточенно сосчитал точки от инъекций. Раз, два, три… шесть. Если по три в день, то прошло около двух дней, и что бы это такое могло быть? Вряд ли наркотик… Всплыл неожиданно в памяти старик-одуванчик и мягкий голос: «…это не наркотики». И? И что дальше? Успокоенный немного, подошел к двери, почти уверенный, что закрыто — подергал и… дверь со скрипом открылась. Сразу забилось сердце. Дженсен схватился за ручку двери — чтобы не скрипела — и тихонько скользнул в образовавшуюся щель. Он точно знал, что дверь была закрыта раньше, и это чудо, что ему так неожиданно повезло. Пришло новое видение:  в комнату входит старик и за его спиной  стоят два мордоворота — сейчас в темном коридоре не было никого. Фух… Дженсен, крадучись, двинулся вдоль коридора, ему было и страшно, и любопытно — и чьи там голоса слышны впереди? Вниз вела лестница, и у подножия ее стояли двое и разговаривали. Голоса обоих были смутно знакомы, но Дженсен не прислушивался. Он первым делом рассмотрел все вокруг:  холл внизу, оттуда звездой уходили в разные стороны проходы — один вел явно наружу, другой — в гостиную. Судя по звукам, там еще кто-то был, чей-то смех и говор доносился оттуда. Если эти двое уйдут, он сможет прокрасться к выходу и… Дженсен замер в ожидании, гулко раздавались голоса, он прислушался. Один из голосов, более молодой, вызывал почему-то неприятный холодок в желудке, а второй… Второй принадлежал тому старику — из сна. –… утром должен проснуться. — Хорошо. — Я все-таки должен спросить. Что вы намерены делать дальше? Последовал смешок, от которого Дженсен весь сжался. Что-то нехорошее, гадкое было совсем рядом, он стоял на пороге воспоминаний и отчего-то страшно не хотел вспоминать, что именно связанно с этим голосом. — Зачем тебе? — Я не понимаю. Зачем? Вы никогда раньше не привозили своих мальчиков в дом. Меняли их как перчатки и так легко отказывались от них. И никогда не были так жестоки. — Старик, это не твое дело! Если ты хочешь дальше здесь работать… — Джаред. Я уже слишком стар, чтобы бояться чего-нибудь всерьез. И служил вашей семье достаточно долго, чтобы вы могли быть уверены в моей лояльности. Я просто спрашиваю — зачем? И как долго вы намерены держать его здесь? Дженсен — его вдруг оглушило — он вспомнил все. Все: и проклятый отпуск в Сербико, и этого страшного человека внизу, и то, что он сделал. Дженсен медленно сполз по стене, изо всех сил приказывая себе успокоиться — мать твою, немедленно! — и сидеть тихо. И ждать, когда они уйдут. Джаред ответил доктору не сразу, и от его голоса, полного раздражения, у Дженсена побежали по спине мурашки: — Я сам не знаю. Что?! Ты прав, никогда раньше. И, надеюсь, никогда больше. Я хочу поскорее с этим… развязаться. Это… не знаю. Мне не нравится, так же, как и тебе! Как и моим парням. Хуйня какая-то происходит. Я хочу прекратить это, ясно? Доктор молчал, а Джаред распалялся: — Я, блядь, из-за этого говнюка бросил дела в Соледо и примчался назад, а должен был быть там! Там были серьезные люди, серьезные дела. А я все бросил, думаешь, почему? Потому, что зачесалось засадить по гланды этой детке? Это повод для ссоры с уважаемыми людьми? Хороший повод?! Бля, да это пиздец. — Джаред… — Заткнись, док. Я сам все понимаю. И я собираюсь… исправить это. Понятно? Я не совсем сошел с ума. Может, чуть-чуть. — А если нет? — Что значит — нет? — Что, если ты сейчас убьешь его, а потом пожалеешь? Джаред так долго молчал, что Дженсен думал — он уже никогда не ответит. Но Джаред сказал негромко, так тихо, что пришлось напрягаться, чтобы услышать: — А кто говорит, что сейчас? Сейчас… нет. Я хочу разобраться со всем этим дерьмом. Голоса отдалились. Дженсен некоторое время сидел, собираясь с духом. Желание бежать подстегнули услышанные откровения, если не удастся уйти — конец ему, рано или поздно. Крадучись, спустился по лестнице и на цыпочках пересек холл. Долгожданная свобода — вот она, на расстоянии вытянутой руки, он почти долетел до двери, и осторожно потянул ее на себя. Его обдало вечерней прохладой. Он сделал еще шаг навстречу свободе и прямо над ухом услышал удивленное: — А этот тут откуда? Заторможено повернулся — на крыльце стоял один из гостей, или головорезов, Джареда, не разобрать, и уже тянулся за оружием. Дженсен, не раздумывая, кинулся на него, одной рукой перехватывая руку с выхваченным пистолетом. Они закружились на крыльце в смертельном танце, потом охранник оступился, и они в обнимку покатились по ступенькам вниз. Грохнул выстрел, они скатились вниз, и охранник под ним не подавал признаков жизни. Драгоценное время убегало, Дженсен сидел на коленях перед ним и в ужасе смотрел на отобранный пистолет в своей руке, потом на охранника — неужели он его? Но крови нигде не было, и Дженсен не сразу понял — к своему облегчению — охранник просто ударился. Поднялся на ноги — но на крыльцо уже выбежало несколько человек, впереди всех — разъяренный Джаред. — Какого… — увидел Дженсена, расставил руки, раскинул, закрывая другим проход, запрещая двигаться, что-то делать, заулыбался: — Дженсен. Опусти пистолет. Дженсен растерянно посмотрел на пистолет и начал медленно отступать от крыльца. Надежды убежать почти не осталось, их много, он только повернется спиной, и… все. Кто-нибудь выстрелит по ногам или перехватит его дальше, на выходе из парка. Уйти незаметно без шума не получилось. Джаред двигался к нему мягкой тенью, угрожающе быстро, журчал ласково: — Опусти пушку, детка. Эта игрушка не для тебя. Дженсен вцепился в пистолет обеими руками, наставил на Джареда, проговорил с ненавистью: — Не подходи. Стой на месте, урод. Джаред — он уже был на ступеньках — притормозил немного, муркнул: — Выстрелишь? Дженсен, нет. Ты ведь не такой. Ты прааавильный. Хороший мальчик, примерный. Ты так испугался, что убил этого бедолагу, я же видел. Неужели сейчас нажмешь на курок? — Замолчи! — у Дженсена плясало оружие в руках, и он очень боялся выстрелить. Мудак был прав, но как же он ненавидел его сейчас! Джаред буквально провоцировал его. Улыбался, все так же бесстрашно и весело, наступал на него, мягко, как большой огромный скалящийся кот, крался к нему, как к добыче: ходил из стороны в сторону невидимый хвост, и уши были прижаты, и двигался он как сама смерть. — Джен. Джееенсен. Ты ведь не выстрелишь. У тебя кишка тонка, дееетка. Ну, иди ко мне. Отдай нехорошую игрушку, и я не накажу тебя. Серьезно. А вот если не послушаешься… — Замолчи, сука, ненавижу! — закричал Дженсен, невольно сжимая оружие крепче в руках. И вдруг грохнул выстрел, и Джаред рухнул назад, на ступени, с удивленным выражением на лице. Все замерли на секунду, на одну огромную, долгую, бесконечную секунду — люди на крыльце, Дженсен, все вокруг. Потом Дженсен выронил пистолет и упал на колени, ноги не держали его, и все пришло в движение. К нему ринулись обозленные бандиты, один с размаху ударил его в лицо ботинком, Дженсен, ослепленный, дезориентированный, повалился на спину. Его начали пинать, но боль почти не ощущалась, он был в шоке и, автоматически прикрывая руками лицо — зачем? Все равно же убьют — думал неотступно — убил. Он только что убил человека. Он — убийца, такой же, как они, такой же ублюдок, урод. Ничем не лучше… Особенно болезненный тычок в ребра заставил его застонать, а потом… потом он услышал выстрел, и злой, задыхающийся от ярости голос приказал: — Отвалите от него! Я сам! Сам разберусь. Градом сыпавшиеся удары прекратились, но прилетел еще один, в голову, и такой, что в глазах почернело, и звуки отодвинулись, стали глухими, вязкими, размытыми. Последнее, что ощутил Дженсен, перед тем как отключиться, было ни с чем несравнимое облегчение. «Он жив. Я не убийца…» И не различить пока было, что важнее: что жив этот Джаред, или что он, Дженсен — не убийца.

***

В подвале было прохладно. Дженсен переступал босыми ногами, иногда приподнимая руки, чтобы наручники так больно не впивались в запястья. Его приковали посреди небольшой подвальной каморки, наручники, слава богу, нацепили впереди, не сзади. Цепь пропустили через наручники и закрепили наверху, на балке. Можно было стоять, хоть не подвесили — Дженсен отмечал это запоздало, про себя. Руки опустить совсем было нельзя, натяжение цепи не позволяло. Так и стоял полночи — хватило адреналина от произошедшего, чтобы не слишком заморачиваться неудобством — но усталость брала свое. Разнылись ребра, по которым отходили его молодчики Джареда, горело лицо, один глаз почти не открывался, колени подгибались.  Однако, повисев на руках, Дженсен поскорее встал — руки начинали болеть немилосердно. Но все же больше мучили его мысли. Что сделает с ним Джаред? Или, если Джаред умрет, а был и такой вариант — что сделают с ним его люди? Дженсена мучило, что он думает об этом. И сердился на себя, что думал о Джареде и перестать не мог. Так уж вышло, что от жизни этого ублюдка будет зависеть его собственная. Остаток ночи тянулся и тянулся, стоять с вытянутыми руками вверх становилось все тяжелее. В маленькое окошечко под потолком давно лились потоки солнечного света, когда, наконец, заскрежетал ключ в замке. С Дженсена спало оцепенение, он смотрел, как в комнату, сразу заполняя ее собой, делая совсем крошечной, нагнувшись, входит Джаред — и видел, что движения его потеряли прежнюю гладкость, звериную мягкость, он шел немного заторможено. За ним, суетливо дергаясь, шел док Ларки, и на Дженсена даже не взглянул. Выглядел Джаред бледным, сосредоточенным, Дженсен увидел, как он нервно облизывает губы. Увидел и выступившие бисеринки пота над верхней губой, отметил, что одет Джаред все так же вызывающе, во всем черном. Потом Джареда заслонили от него двое крепких мужчин — один снимал с него наручники, второй выразительно ткнул пистолетом под ребра, мол, не дергайся. Наконец-то можно было опустить руки, и Дженсен принялся разминать их, но первый громила немедленно завел ему их за спину и защелкнул наручники снова. Второй ткнул его больно под ребра снова и первым нарушил тишину: — Ложись, парень. И без фокусов. Дженсен непонимающе посмотрел на него, потом перевел взгляд на Джареда. Тот опустил веки, мол, правильно. Дженсен, колеблясь, опустился на колени, громила его толкнул, и он неловко повалился на бок. Страшно было до чертиков. Дженсен полночи рисовал себе картину, как его избивают наподобие груши, прикованным к потолочной балке, но, судя по всему, его ждало что-то совсем другое. Бетонный пол приятно холодил живот сквозь прорехи изорванной пижамы, в поясницу упиралась крепкая рука, а Джаред наконец заговорил. Голос его звучал глухо и без выражения, и Дженсен невольно прислушивался к каждому слову. — Это моя вина. Я не успел предупредить, что тебе не стоит убегать. Ты оказался шустрее и решительней, чем я предполагал. Ну что ж, теперь я буду говорить, а ты слушать. Он повысил голос: — Марк. Державший его за поясницу мужчина ответил: — Да, босс. Кто-то здоровый — наверно, этот самый Марк — уселся ему больно на ноги, и стало совсем страшно. Дженсен отчаянно извивался, чтобы заглянуть себе за спину. Он увидел, что сидит на его ногах действительно Марк, лицом к его спине, и держит стальной рукой его за скованные руки, прижимая их к пояснице, а за спину Марка заходят еще двое. Дженсена обуял ужас, он увидел, что в руках мужчин какие-то длинные темные предметы. Что они хотят делать?! Ноги, они подошли к его ногам! Один потрогал голую ступню Дженсена ботинком и хмыкнул, и Дженсен не выдержал, взмолился: — Не надо, не трогайте, не надо, я больше не буду, не убегу, нет… Джаред, пожалуйста! Джаред, услышав свое имя, растянул губы в бледной улыбке, но не ответил ничего, и кивнул своим головорезам. Дженсен зажмурился. И… первый удар  пришелся по ступне вкось, больше на пятку, и боли он почти не почувствовал. Непонятно было, что это? Чем бьют? Не жесткое.Тут же последовал второй удар, по другой ступне, следующий, плашмя, по ступне — глухой, сильный.  Заполошно билось сердце в груди, ужас не проходил, но немного сбился удивлением. Дженсен снова вывернулся, чтобы посмотреть. В руках у парней были странные палки, на концах они как будто были мягкие: когда палачи замахивались — будто мешочки какие-то на концах отклонялись. И, да. Дженсен понял. Мешочки, полные чего-то сыпучего и тяжелого. Песок? Или мелкие камушки? Терпеть такое мягкое избиение было можно, и Дженсен молчал, пока не начал понимать, что с каждым ударом разбитые ступни реагируют острее. И не прошло и десяти-пятнадцати минут, как он от каждого удара вздрагивал, пытался уползти, и боль простреливала до самого черепа. Острая, болезненная, как молния, как удар электрошокером. Приноровившись, громилы лупили его по ступням как заведенные, и кроме их разгоряченного дыхания и дыхания самого Дженсена ничего не было слышно. Ступни горели огнем, Дженсен терпел еще какое-то время, до крови кусая губы, потом не выдержал, закричал: — Хватит, хватит, пожалуйста, хватит! Не могу больше! Больно. Джаред, наверное, подал знак — на его вопль вряд ли бандиты отреагировали — но избиение прекратилось. Дженсен пытался восстановить дыхание и сдержать рыдания. Перед его носом возникли модные туфли, джаредовские, он узнал их, потом Джаред присел и ласково запустил руку ему в волосы. Это можно было назвать лаской, он так мягко теребил взмокшие на затылке волосы, и говорил без раздражения, спокойно: — Потерпи. Это хороший способ вколотить нужные знания в упрямца. Я вычитал его в одной книжке. Кости все целы, но больно. Очень больно. Запомни, Дженсен. В следующий раз — переломаю тебе ноги. И вот еще, Дженсен. Посмотри… Рука с затылка исчезла, и перед глазами возникла фотография. Дженсен сморгнул слезы, вгляделся и перестал дышать. Это было кладбище, и в черном — его родные: мама, отец, Джош… Господи, кто?! Кого этот ублюдок… — Кто? — еле выговорил Дженсен, борясь со вспыхнувшей с новой силой ненавистью. — Ты. Ты, Дженсен. — Чт… — Дженсен не договорил, обруч страха отпустил, когда он на следующей заботливо подсунутой ему под нос фотографии увидел младшую сестренку. Господи, жива! Слава богу. И да, вот фотография с черной ленточкой — это он. Дженсен. Джаред говорил: — Ты умер для всех, Дженсен. Несчастный случай, авария, так бывает. Тебе некуда идти. И, Дженсен… Фотографии исчезли, и на его затылок снова легла тяжелая рука: — Если ты дашь им знак, они начнут умирать. По-настоящему, не как ты. И начну я знаешь с кого? С твоей любимой сестренки. Дженсен закрыл глаза, борясь с тошнотой. Его кошмар,  его тот кошмар, когда Джаред в первый раз выкрал его в Сербико — что он заперт в комнате без окон, навсегда — начал сбываться. Джаред отодвинулся — Дженсен понял это по тому, что смог дышать, стало легче дышать — и проговорил бесстрастно: — Продолжайте, парни. Новый удар прострелил болью такой острой, что Дженсен закричал. Как будто со ступней содрали кожу и лупили по голому мясу, было невыносимо больно. Они не давали передышки, били вроде бы не сильно, но методично, будто даже играючи. Дженсен кричал и бился под сдавившим его Марком, не видя ничего перед собой, так больно никогда не было. Он даже ударился несколько раз головой об пол, пытаясь перебить, заглушить боль, прошивающую позвоночник и взрывающуюся в голове безжалостными вспышками. Он мечтал о беспамятстве, но оно не приходило, никак, потом голос ему отказал, он просто крупно вздрагивал под ударами и скулил: ненадоненадобольнобоооольнонет — а потом все прекратилось. Тяжелое перестало давить на ноги, на поясницу, его перевернули на спину. Ларки озабоченно трогал его за шею, заглядывал в глаза и бормотал что-то вроде — вы убьете его раньше, чем поймете, что вам нужно . Потом его волокли куда-то.  Дженсен не открывал глаз, пока его не положили на кровать. Поднял тяжелые веки и не удивился, обнаружив себя в знакомой голой комнате. Не удивился, что у кровати маячит длинной черной тенью Джаред, отчего-то недовольный, а док снова вкалывает ему что-то в руку. Дженсен закрыл глаза, чтобы не видеть Джареда, отвернул даже голову — нет, его здесь, нет… Когда открыл снова глаза, в комнате действительно никого не было. И на нем была свежая пижама, теперь голубая, и ступни были перебинтованы. Он лежал поверх покрывала, был яркий полдень, за окном шумело листвой, билось в зарешеченное окно лето, птицы перекрикивались, и там светила солнцем утерянная свобода. Дженсен медленно перекатился на бок, лицом к окну, и закрыл глаза. Он не будет плакать. Он обязательно что-нибудь придумает. Обязательно. Надо просто затаиться…

***

Дженсен спал и ел, и не протестовал, когда док приходил с очередной инъекцией. В конце концов, все равно бы вкололи, к тому же ему приятнее находиться было в полудреме и без боли, чем сходить с ума от страха и беспокойства. Иногда Дженсен думал лениво, что проклятый док хитрит, и спрашивал прямо у старика: — Наркомана из меня делаешь? Старик оскорбленно выпрямлялся и долго зудел, пересыпая речь латинскими терминами. Все сводилось к тому, что колет он неопасные и не вызывающие привыкания обезболивающие и транквилизаторы. — Во всяком случае, — добавлял он, значительно поднимая бровь, — вы не успеете привыкнуть. — Звучало жутковато, и Дженсен старался не задумываться над тем, что имеет в виду док. Однажды он спросил про Джареда и, как обычно, не получил ответа. Док поджал губы, сердито глянул на него, собрал свой чемоданчик с лекарствами и ушел. Дженсен расслабленно смотрел в окно, и думал:  старик сердится на него, на Дженсена. Он ведь чуть не убил его хозяина, даже больше, чем хозяина. Дженсен подозревал, что Ларки относится к Джареду почти как к сыну: любит, предан, оправдывает любой и его поступок и всегда на его стороне. Странно, вот в его жизни не встречалось таких преданных людей… почему?

***

Джаред, по примерным подсчетам Дженсена, не появлялся у него вторую неделю. Дженсен думал — из-за ранения, но иногда ему казалось, что Джаред на самом деле был у него. Какие-то обрывки воспоминаний иногда приходили, смутные, смазанные, все время черно-белые: будто происходящее было ночью, и он видел Джареда, сидящего на своей кровати. Не боялся в этих кусках сновидений его до одури и даже слушал. А Джаред сидел на его огромной кровати, длинные ноги складывал перед собой крест накрест и, прислонившись в спинке кровати, говорил. Наверно, это были куски совсем из другой реальности, из параллельной, вызваны были лекарствами, и да, это были глюки, точно. Потому что реальный Джаред никогда не сказал бы того, что говорил этот, похожий на растерянного мальчишку: — … как мне страшно. Знаешь? Так не бывает, точно нет, и так не должно быть. Но ты как… свет. Нет, не то. Ты другой совсем, из другой жизни. Ты… Я увидел тебя, и мой прежний мир перестал быть. Как так? Он больше… неинтересен. Не важен и не нужен. Главное — все, что было у меня, все, чего я добивался всю свою жизнь! — потеряло смысл. И знаешь, кто это сделал?.. Ты, наверное, не помнишь. Но в кафе это была не первая встреча, я увидел тебя раньше, на вокзале. У меня там было… неважно. И тут ты… толкнул меня плечом, улыбнулся, сказал «прости», а я забыл, зачем приехал на вокзал. На минуту вообще все забыл. И это ты, все ты… Дженсен терялся от своих ощущений, его пугало, что он не боится и не ненавидит. Лекарства Ларки? Или все-таки глюки, просто глюки? Он лежал на боку, слушал Джареда, смотрел на него и думал, получалось медленно, но все равно пытался думать и анализировать. И мысли были очень короткие, созерцательные, неглубокие, вроде — какое у Джареда странное лицо, переменчивое. Вот сейчас, в темноте ночи, он кажется таким юным, незащищенным. И все равно  опасным. А тот так сердито морщился и так обиженно закусывал губу. А потом посмотрел на Дженсена, и глаза его загорелись безумием, и он прошептал отчаянно, страстно: «Ты во всем виноват. Тебя не было, было так хорошо. Почему?!» Дженсен не закрыл глаза, пусть Джаред придвинулся вплотную и осторожно развернул его, скрюченного на боку, переложил на спину,  навис сверху и поцеловал — так нежно, что закружилась голова. Телу было так тепло, приятно, мучила сладкая истома и неясное желание… и не было уже на нем никакой пижамы — лежал под Джаредом обнаженный и, закрыв глаза, наслаждался фантазией. Этот Джаред  так хорошо умел целоваться. Его руки были такие сильные и нежные, умелые, он гладил и ласкал так, что Дженсен тихонечко застонал и потянулся следом, когда тот отодвинулся: — Не уходи. Джаред отвечал так же шепотом: — Посмотреть… Я только посмотреть… Ты такой… красивый. Господи. Открой глаза. Дженсен посмотрел — и вдруг провалился назад, туда, в первый раз, в боль, в страх. Он застыл от ужаса и забыл, снова забыл — проклятая паника — как дышать. Он успел увидеть, как исказилось лицо Джареда — от гнева, разочарования — потом он закрыл глаза — и когда открыл, была уже совсем другая ночь, и снова все было хорошо. Джаред снова был здесь — не тот, настоящий, пугающий, а из снов — сидел рядом, скрестив ноги, смотрел. Увидел, как Дженсен открыл глаза, улыбнулся и спросил неуверенно: — Ты здесь? Дженсен огляделся. Прошептал: — Да… Здесь. Но как бы я хотел отсюда уйти. Джаред помолчал, спросил так же неуверенно, колеблющимся голосом: — Как твои ноги? Дженсен рассеянно посмотрел вниз. Поморщился, пошевелив пальцами. Он не воспринимал этого Джареда как настоящего и думал, что этот не знает, что делает второй, настоящий. — Сейчас лучше. Синие были, распухшие. Я в сортир на карачках ползал. Сейчас терпимо, могу ходить. Этот… обещал ноги переломать, если попробую сбежать. Дженсен не чувствовал страха, пока отвечал; он действительно не боялся за себя, больше его напугали угрозы расправы над семьей. Но этим, настоящим страхом он не стал делиться с глюком, с этим ненастоящим Джаредом, он вообще не хотел даже вслух произносить то, что сказал тогда Джаред. Маккензи. Нет, невозможно. — Так хочешь уйти? Куда? Дженсен задумался. Если удастся вырваться, он не пойдет к семье. Он спрячется, начнет новую жизнь, он убежит так далеко, как только возможно, но знака никому не подаст, и да, страшно начинать все сначала. Но это лучше, чем находиться в руках маньяка взаперти. — Неважно, — после долгого молчания ответил Дженсен — неважно куда. Подальше отсюда. Джаредглюк погладил его по руке. Дженсен отвлекся от своих мыслей, посмотрел на Джареда и улыбнулся. Этот Джаред — был… красивый. Хотелось, чтобы он продолжал его… трогать. Странно. Джаред улыбнулся в ответ, приблизился, поцеловал тихонечко в губы, Дженсен охотно ответил. Джаред чуть отстранился, сказал голодно: — Как же я хочу тебя. Всего, полностью. Дженсен… — и целовал снова. Дженсен плавился от этих поцелуев, полусон-полуглюк, непонятное состояние все длилось, когда и хотелось, и странно было, и кричало что-то в голове, как навязчивая сигнализация — опасность, опасность! — и все равно хотелось, вопреки всему, прижаться к этому сильному, горячему телу, поверить в безопасность, в любовь, поверить нежности в голосе, ласковым объятиям. Но внезапно — снова, опять — Дженсен выпал в реальность и, увидев себя так близко, рядом с врагом, — забился и закричал. Потом плавал долго в полузабытьи: все вокруг качалось — до тошноты, не разобрать лиц, кто-то что-то говорил, и доносились только обрывки каких-то споров и тут же уползали прочь, не связываясь в мысли, забывались тут же. Оставались, оседали в продырявленной памяти только бессвязные куски: — … угробим, нельзя так больше. Джаред, вам нужно растение? Рык, разрывающий барабанные перепонки, грохнул в голове яростью: — Нет! Нет, блядь, я его хочу, целого и невредимого! — Тогда нельзя его больше пичкать таблетками. Он не забудет все равно, только на время. Вы же видели, что происходит, Джаред. — Но… Он будет ненавидеть меня. Я хочу вернуть того, который говорил со мной. Слушал меня. И я не был ему противен. За что он ненавидит меня?! — Джаред. Вы отняли у него свободу, вы принуждали его к связи. Вы растоптали его гордость — этого более чем достаточно для ненависти. И не существует таких таблеток, чтобы исправить нанесенный вред… — Ха, гордость. Ты мне это говоришь? Ты ведь знаешь, я не сделал ничего, что мог бы, чтобы растоптать, унизить, я не этого хочу. Мне не это нужно. Хотел бы унизить — таскал бы голым по всему дому на поводке, как собаку. Трахал бы при всех. Называл шлюхой, сделал бы шлюхой, подкладывал бы под всех! А я даже не стал наказывать его, когда он сбежал, когда чуть не убил меня! Подумаешь, погладили по пяткам! Ты знаешь, что стало с теми, кто поднял на меня оружие? Знааешь. Правильно. Резали на куски, их убивали долго, мучительно. И я хочу сказать, Ларки, — я очень терпелив с ним. Терпелив — это не про меня, да? Но я, блядь, все ему спускаю с рук, и что в ответ? Голоса снова сливались в неразличимый гул, потом снова распадались на слова, предложения: –… будет все хорошо! –… если обманешь снова… –…завтра.

***

Дженсена кто-то взял его за руку — сил поднять веки не было, посмотреть, кто это — но тут он почувствовал, как ему целуют пальцы, и расслабился. Хорошо… Джаред — другой, хороший — звал его: — Просыпайся. Пожалуйста. Слышишь меня? Выкинуло в реальность — рывком, как будто в холодную воду нырнул — и задохнулся от ужаса. Выдернул руку у Джареда и смотрел на него, не отрываясь, как на гремучую змею, ожидая, что он закричит сейчас, ударит… все, что угодно. Но Джаред сидел как каменный, с нечитаемым лицом, за его плечом маячил док. Дженсен сжал кулаки — тихо, надо вести себя тихо. Дженсен успокаивал дыхание, считая до ста, мысли бешено вертелись в голове — нельзя кричать, дергаться. Спокойно. Нужно затаиться. Сделать вид, что он все понял, что воспитательная процедура в подвале сработала, и он сломлен, и согласен на все. Дженсен не был уверен, что это не так на самом деле, но так проще было, легче. Да, нельзя показывать этому монстру настоящие свои эмоции и желания. Нельзя. Дженсен медленно закрыл глаза, вдохнул, выдохнул, открыл глаза и прямо посмотрел Джареду в лицо. — Извини, — сказал он тихо, — я испугался. Джаред  неуловимо изменился: только что сидел ледяной статуей, угрожающий, страшный, и вроде ни мускулом не двинулся, не переменил положения, но стал другим. Не таким… опасным. Дженсен тихонько выдохнул, а Джаред снова взял его за руку, накрыл его кисть другой рукой сверху, слегка сжал и все так же пристально смотрел на него, словно ожидая, что теперь сделает Дженсен. Дженсен не пытался выдернуть кисть из капкана джаредовых рук, занятый контролем дыхания: все силы уходили на то, чтобы не дать развиться глупой панике. Нельзя, не смей, будет только хуже. Джаред — в его глазах промелькнуло удивление, заинтересованность, и немного даже веселья, как будто Джаред видел его насквозь, и попытки Дженсена сохранить спокойствие его забавляли. Джаред сам отпустил его, откинулся назад на кресле и, не меняя положения головы, обронил: — Ларки, выйди. Док с неприязнью посмотрел на Дженсена, буркнул что-то себе под нос и зашаркал к выходу. Дождавшись звука закрываемой двери, Джаред, как будто продолжая прерванный разговор, сказал: — Тебе нужно привыкнуть к мысли, что ты останешься здесь, Дженсен. Сердце прыгнуло в груди, заколотилось как сумасшедшее. Дженсен снова сжал кулаки, захватывая пальцами покрывало, потом опомнился, отпустил ткань. Псих, чертов псих. Джаред продолжал ровно: — Я вижу, ты умеешь справляться со страхом. И думаю, тебе будет проще бороться с ним, когда ты будешь знать, что тебя ждет. Самое страшное — это неизвестность, она пугает хуже смерти. Джаред наклонился снова к кровати, приблизился к нему, проговорил медленно: — Сегодня ночью я приду к тебе. Дженсен сглотнул, и неожиданно для себя сказал тихо: — Нет. Джаред, подняв выразительно бровь, усмехнулся: — Нет? Дженсен ровно, стараясь, чтобы паника не сквозила в голосе, попросил: — Просто… дай немного времени. Пожалуйста. Джаред смотрел ему в глаза, близко — слышно было его дыхание, и ресницы можно было пересчитать — потом Джаред улыбнулся и мягко возразил: — Я приду. Не буду трахать тебя, если ты об этом. Я дам тебе время. Дженсен не поверил. Смотрел в эти желтые глаза и не верил, и пытался сдержать желание врезать ему и унять страх и ненависть, и нежданное возбуждение, и стыд от этого — все вместе. Столько эмоций вызывал он, что трудно было думать, контролировать себя, держать в руках. Дженсен выпалил, с трудом не срываясь на крик: — Зачем я тебе? «Именно я, почему я, — вертелось на языке, — почему мне так повезло? Есть сотни других, может, готовых на все, за что мне?» И точно, он где-то слышал это недоуменное «зачем?»  Ларки. Ларки спрашивал у Джареда, и Джаред рассердился тогда, и сейчас тоже нахмурился, отодвинулся от него, грубо ответил: — Ты тупой? Хочу и беру, и заткнись, понял? Но Дженсен не заткнулся: — Ты сам говоришь — страшнее всего неизвестность. Ты ведь хочешь мне помочь справиться? Ну так помоги. Ответь, что потом? Когда я тебе надоем, убьешь меня по-настоящему? Джаред так быстро менялся — только что, казалось, злился, и вот уже улыбается, правда, не слишком радостно. Может, он сам не знал ответа — он же тогда не знал, что ответить Ларки — и сейчас, посмотрев на него настороженно, остро, проговорил: — А ты быстро адаптируешься… Будешь вести себя хорошо — проживешь подольше. Это пока все, что я могу тебе обещать. Дженсена колотила внутренняя дрожь — злость, ярость, страх — и он молчал, глядя, как Джаред встал и, не прощаясь, пошел к двери. Снизу, с уровня кровати, Джаред казался еще выше, с широченными плечами, но шел легко, почти изящно. Ну что ж, по крайней мере, не врал. Не врал, что отпустит, не обещал ничего — будешь жить, пока не наиграется.

***

Ларки не приходил больше. Один раз наведывался боевик — кажется, Эрвин, — поставил на столик поднос с едой, и Дженсен рассеянно подумал, что голая комната постепенно обрастает вещами. Джаредово кресло, вот теперь столик… И он тут — пускает корни, и лучше об этом не думать. Чем ближе ночь, тем сложнее было не думать о предстоящем визите Джареда, и Дженсен нервничал, пока паника не настигла пика, и не стало все равно. Ну что, в самом деле, может сделать Джаред, что еще не сделал? Дженсен вспомнил вдруг — то ли напряжение целого дня сказалось, то ли еще что, но он отчетливо вспомнил: «… я не сделал ничего, что мог бы, чтобы растоптать, унизить…таскал бы голым по всему дому на поводке, как собаку. Трахал бы при всех. Называл шлюхой, сделал бы шлюхой, подкладывал бы под всех,,, ты знаешь, что стало с теми, кто поднял на меня оружие? …я очень терпелив… все ему спускаю с рук…» Дженсен даже на время забыл о страхе. Он сосредоточенно вспоминал еще эти слова и голос Джареда — он это говорил вполне серьезно, и даже как будто с обидой. И Дженсен, потрясенный до глубины души, сидел на кровати, широко открыв глаза, и понимал, что Джаред — это даже не монстр. Это другая вселенная, со своими правилами, законами — и там, в ней, Джаред нормальный и правильный, а Дженсен не понимает чего-то элементарного, и он сам другая вселенная для него, и они чужаки. Используют одни и те же слова, по недоразумению, один и тот же язык, но не понимают друг друга. Живут в одной стране, но в разных вселенных. Эти вселенные чудным образом наложились в этой точке бытия друг на друга, и Дженсен выпал в мир Джареда. Джаред не считал себя жестоким, больным ублюдком, не считал себя психом, что, если подумать, было неудивительно. Ни один псих не думает, что псих. И Дженсен не думает, что спятил, хотя только спятивший от страха придурок будет оправдывать своего насильника. Ведь Дженсен сейчас вроде как пытался его оправдать? Или как это называется — прозрение, когда ненависть, не анализируемая, просто вызванная причиненной болью, вдруг стихает, когда понимаешь, что у этого человека совсем другие ценности. Совсем. Настолько другие, что не укладывается в голове. В его системе ценностей Джаред не сделал ничего дурного. Как он там сказал? «Хочу и беру». Вот так, просто. Охуеть просто…

***

Джаред явился когда Дженсен, устав ждать, лег и задремал, хотя ему так хотелось с этим своим новым знанием просто посмотреть на Джареда — другими глазами. Он так долго думал о Джареде, что почти не удивился, когда — во сне — прижался к нему Джаред  всем своим твердым горячим телом, обнял его, пробормотал в затылок: «Наконец…» — и погладил живот, притягивая к себе. Джаред из снов, или глюков, навеянных лекарствами Ларки,  был не опасен, и веяло от него лишь желанием. Он окутывал собой, ласкался, мурчал, как большой кот, пока не щелкнуло в голове — нет никакого «другого» Джареда, есть один, тот самый, что выкрал его и насиловал, и держал взаперти. Дженсен зажался, скрутился в клубок, и Джаред сразу почувствовал, как изменилось его настроение, но не отодвинулся. Развернул его, уложил на спину, сам навис сверху, заглянул в лицо. Спросил шепотом, и у Дженсена дрогнуло сердце, так захотелось поверить в «хорошего» Джареда: — Дженсен? Эй, ты не спишь ведь, да? Посмотри на меня. Дженсен, отчаянно хватаясь за этот заботливый голос, за ускользающий глюк, потерянно, обреченно прошептал: — Не сплю. Посмотрел в глаза своему кошмару и увидел, что не исчез «хороший» Джаред.  Он выглядел все таким же озабоченным и совсем не сердитым. И не несло от него опасностью, только желанием. Дженсен перевел дух, потом вздохнул еще раз и вдруг заплакал молча, без всхлипов, просто катились слезы — и убегали в подушку. Дженсен прощался с чем-то важным, главным, но не знал, как это назвать. Что это было, что растворилось сейчас незаметно и тихо в этой колеблющейся, смутной реальности ночи — может, невидимые границы между их мирами, может, таяли барьеры, защищающие его разум. Джаред ласково целовал его, слизывал слезы и шептал что-то успокоительное, и заснул Дженсен в кольце сильных рук, обнимающих его, заснул крепко, и сразу.

***

Лекарств Ларки не хватало. Дженсен не хотел думать, но пока Джареда не было — а его не было целыми днями — ничего не оставалось, как размышлять. Проснувшись тогда в одиночестве, Дженсен помнил смутно, что было:  да, приходил, как и обещал,  не тронул, не пытался трахнуть, но случилось что-то другое, чему Дженсен никак не мог дать названия. Он все так же боялся и хотел сбежать, и знал, что пока нужно всеми силами демонстрировать лояльность и готовность подчиняться, но Джаред — он был слишком умным. Даже не умным, а как дикий зверь — чувствовал сразу фальшь. Дженсену, настроившемуся на него,  интуитивно приходилось верить самому в то, что делал, чтобы поверил Джаред. Вот такой винегрет, Дженсен не мог уже понять, где он притворяется, а где не лжет совсем. На следующий день — вернее, ночь — Джаред пришел почти под утро, развернул его лицом вверх, раздевая его, ворчал: — Дурацкая пижама, нахуй… Дженсен вспылил, недовольный, что разбудили: — У меня и так нет ничего, никакой одежды! Хотел сказать, как это унизительно, и вдруг — оно всегда врезалось в голову вдруг и взрывалось там острыми, больными, горячими осколками: »…это разве унижение? Хотел бы унизить, таскал бы голым на поводке, и трахал при всех, и сделал бы шлюхой» . Дженсен застыл, вспоминая, заново осмысливая их разность. Джаред — удивленный, сбитый с толку — неожиданно оправдывался: — Нет, я не то… я хотел сказать: ты такой красивый! Дженсен замер, сразу забыв все мысли об унижении, и снова смотрел на Джареда — не узнавая. Не понимая. Как можно так? — Что? — Джаред принялся целовать его, жадно, собственнически: — Не смотри так… будто не знаешь, какой ты. Внезапно Джаред резко отодвинулся и с новым, каким-то холодным, исследовательским интересом спросил, даже голос изменился: — Ты знаешь. Ты… Сколько у тебя было мужиков? Только не ври! Эта рыжая, как ее, была с тобой… Данни? Эта сучка не в счет… она так, для вида. Что ты так смотришь? Ну, говори, я просто не подумал. У тебя там, в прошлой жизни — остался кто-то? Да? Миг — и снова перед ним  опасный, страшный, готовый сорваться в безумный амок  псих, сжимает его плечи до боли и кривит губы в нехорошей ухмылке, шипит: — Говори! Дженсена будто черт за язык дернул, ответил спокойно: — Да. Джаред отшатнулся, как от пощечины, но, вот странность, через полминуты ослабил хватку, засмеялся — нервно, но засмеялся и припечатал: — Врешь. Дженсен не стал возражать. Соврал, да, но удержаться не сумел, так хотелось уколоть его, непонятно зачем. Джаред, следивший за его лицом как коршун,  снова усмехнулся, оседлал его ноги, скрестил руки на груди. Все еще натянутый, готовый и в гнев удариться, и веселье, проговорил раздумчиво: — Вижу, что врешь. Сейчас… нет никого. Но раньше точно был. Давно? Скажи — давно? Сколько? Дженсен молчал, чувствовал, как давит на него — угрозой, силой, но молчал, и Джаред вдруг сдался. Упал рядом на подушки, выдохнул упрямо: — Плевать, сколько бы ни было. Ты теперь мой — только мой. И не говори, кто, иначе… Могу убить. Соври лучше,  что никого не было, я поверю. Джен, Дженсен… Притянул к себе, вцепился как клещ, целовал отчаянно, зло. Дженсен заводился тоже — и не хотел, и страшно было, как в омут с головой — и, задыхаясь, отодвинулся, взмолившись: — Джаред, пожалуйста. Пусть Ларки вколет мне…что он там колол? Мне будет… легче. Ты обещал, что дашь время. Джаред  — услышал, яростью вспыхнули глаза, но движения: то, как он притягивал к себе, как гладил по спине  ласково — не изменились, — ответил не сразу: — Нет.  И все, ничего больше. Вылизал, зацеловал всего, медленно, мучительно медленно растягивал, трахал тоже: медленно входил, потом двигался, как на волнах качало,  держал его крепко, на боку, сзади как прилип-врос в него, дышал в затылок и прикусывал шею, плечо. От этих укусов Дженсен выгибался и чувствовал, что хочет, чтобы Джаред не останавливался. Он и не останавливался: ненасытный, жадный, все никак не отпускал его. Паники не было, все — страх, стыд — все смыло тягучим, горько-сладким желанием, удовольствием. Потом Дженсен, измученный, загнанный, опустошенный несколькими оргазмами, просил: «Хватит, Джаред, хватит, оставь меня… отпусти. Пожалуйста…» И не знал уже, засыпая с членом в заднице, в кольце рук,  то ли послышалось, то ли правда ему Джаред отвечал, вроде и не совсем в тему: — Нет, никогда. Не опущу. Если захочешь уйти, тебе придется убить меня…

***

Иногда у Джареда были плохие дни. Вернее, для Дженсена — ночи. Что-то происходило там, вне стен его тюрьмы, и к нему Джаред приходил в состоянии, близком к бешенству — со стеклянными глазами, с окаменевшим лицом, и лучше было такому не возражать, не говорить ни слова — опасно. Дженсен и не говорил ничего, просто молча терпел, как Джаред тащит его за руку, толкает на кровать, раздевает, сразу врезается в него, возбужденный до предела, с твердым стояком, не разбирая, готов там Дженсен, нет — не важно, от любого противодействия мог прийти в неконтролируемую ярость и начать избивать. Потом отходил, так же быстро. Иногда Джареду хватало просто одного — втиснуть свой член в него, и через несколько секунд, будто просыпался от морока, выдыхал, целовал его в загривок, куда дотянется, бормотал «прости». Но и тогда еще нельзя было показывать недовольство или сопротивляться, так же быстро Джаред мог вернуться обратно в состояние неконтролируемого бешенства. Находиться рядом с Джаредом было все равно что рядом с бомбой с часовым механизмом, и самая беда: не знаешь, когда сработает. Проще всего было превратиться в тень — не реагировать, вообще никак. Но Джареда это не устраивало, ему хотелось невозможного — сочувствия, любви? В попытках понять, как это уживается в Джареде, Дженсен проводил иногда бессонные часы, пока тот спал рядом, привалившись к плечу. Сам он высыпался днем, а рядом с Джаредом заснуть не всегда получалось, и лезло в голову, и никак не уходило всякое страшное. Убить? — Джаред сказал тогда:«Если хочешь избавиться, тебе придется убить». Убить казалось так легко, со стороны. Вот сейчас Джаред лежит рядом, можно же… можно как-то. Но — что дальше? Как выйти, как уйти, как жить дальше? Страшно, и страшнее всего то, что он об этом всерьез думал. Как раз тогда, когда Джаред спал рядом с ним, часто закинув на него руки, ноги, Дженсен лежал и думал об убийстве. Отстранено, без ужаса, просто представлял, как случившийся факт, и его занимало больше всего — что дальше. Это самое «дальше» пугало его больше, чем само убийство, и это тоже было страшно и ненормально. Джаред говорил — страшнее всего неизвестность — и он был, сука, прав. Страшнее лежащего рядом маньяка может быть только окружающая его темнота, мрак — неизвестность.

***

Его тюрьма продолжала обрастать вещами. Однажды в комнату вошли несколько человек, один — Дженсен помнил его, Марк — держал его под дулом пистолета, похабно ухмыляясь все то время, пока остальные устанавливали на стене под потолком плоский телевизор. Скоро работяги ушли, посматривая на Дженсена с недоумением, а Марк бросил на кровать пульт и ушел, так и не сказав ни слова. После его ухода Дженсен залез в свою крохотную ванную и долго стоял под струями горячей воды, почти кипятка, и думал с отвращением, что этот ублюдок Марк — если бы мог, если бы смел — точно так же, как Джаред, трахнул бы его, он и делал это глазами, но все-таки разница… разница между ними была. В лице, во взгляде Джареда Дженсен никогда не видел столько презрения, как у Марка. Одно лишь желание,  страшное немного в своей непреклонности, в жажде — так голодный смотрит на кусок булки или умирающий от жажды на источник воды. Потом, когда вернулся ночью Джаред, закопал, погреб его под собой, в этот раз почти нормальный: не злился, жаркий, любвеобильный, живой, болтливый даже — после быстрого траха выудил из-под подушки пульт, включил, засмеялся даже, как ребенок, прижал Дженсена к себе свободной рукой, ликующе спросил: — Здорово, да? Не так скучно будет… Дженсен молчал. Он почти все время молчал, но смотрел с пристальным, холодным интересом на сияющее лицо Джареда и в который раз терялся — как он так может? Как ни в чем не бывало, и радуется так искренне — думает, что сделал приятное. После этого случая Дженсен задумался о тех, остальных, кто жил в этом доме, об окружении Джареда. Что эти люди испытывают по отношению к нему? К Дженсену? Если относятся так, как Марк, ему нужно быстрее соображать, как свалить отсюда. Опасен не только Джаред, ему могут устроить несчастный случай, почему это не пришло ему в голову раньше? И, как в ответ на его сомнения — Джаред все чаще бывал в плохом настроении. Плохие дни — плохие ночи, потом пропал на неделю. Все это время Марк приходил с подносом и смотрел на Дженсена так, что еда не лезла. А потом явился наконец Джаред — грязный, в крови весь, как тогда, в самом начале — бешеный. Потом, после, как трахнул его, ушел сразу, перед уходом отрывисто сказал, и будто не ему, а так, в воздух, очень похожее на оправдания: — Дела, срочные. Прости. Потом все, потом… Джаред ушел быстро, почти убежал, а Дженсену стало страшно. Не так, как обычно, в ожидании, какой сегодня будет твой мучитель: в настроении или нет, будет грубым или ласковым, и ласка пугала больше, чем жестокость — страх был другим. Там, снаружи, было плохо, очень плохо, и если Джареду приходилось туго — все могло кончиться. Для Джареда — и для него тоже. Дженсен перестал спать, крутился по ставшей тесной комнате. Ему хотелось иногда просто поговорить, нормально, чтобы Джаред пришел, и он спросил бы у него — что происходит? Было странно ловить себя на беспокойстве за Джареда. Получалось, он, вроде как, переживает за него? Дженсен убеждал себя упрямо — не за него, за себя. Убьют этого психа — его за ним убьют не задумываясь, да еще с удовольствием. А иногда он с волнением представлял, что двери его тюрьмы распахнутся, как в сказке, и Джареда не будет, никого не будет, Марка с сальными глазами, подозрительного Ларки — никого. И он сможет уйти. Сможет ли?.. Ответ он получил быстрее, чем думал. На третью ночь после последнего появления Джареда в доме раздались выстрелы. Дженсен не спал, не мог просто, и, услышав грохот, стрельбу, крики — вскочил и, не зная, что делать, встал возле двери, слился со стеной. У него будет один крошечный шанс сбежать, если ворвутся в комнату, если пришедший будет один. Если удастся вырвать оружие. Если…

***

Показалось, что дверь вышибли, с таким грохотом она распахнулась. В темную комнату с разбега влетел один, и по голосу Дженсен узнал Марка: — Эй, выходи. Где ты там, шлюха драная? За ним вошел еще один, слепо щурясь, включил свет. Дженсен, не раздумывая больше, рванул наружу, со всей дури приложил еще одного боевика, спокойно стоявшего в дверях, тот не ожидал нападения и, взмахнув руками, повалился на спину. Дженсен быстро огляделся — выстрелы и крики раздавались внизу, на втором этаже, кроме этих троих, больше никого не было. Он нагнулся, чтобы подобрать пистолет, выпавший из руки упавшего, он думал, что двигается достаточно быстро, но не успел дотянуться — на голову сзади обрушился сильнейший удар, он еще успел услышать злобное над ухом: — Ссука! Не потерял сознание, просто оглушило. Его тащили назад, в ненавистную комнату, волокли вдвоем, и отчаяние затопило Дженсена, придало силы. Нет, только не туда, снова! Намерения этих двоих были очевидны, они переговаривались между собой: — Шустрая шлюха у нашего бывшего. Сейчас попробуем, давно хотел вставить… — Марк, ты это… Уверен воще? — в голосе второго слышалась неуверенность, Марк отвечал: — Да, Санни, я сам видел. Шлепнули его. Теперь Пелегрино на побережье рулит. Не хочешь? Тогда поможешь подержать, или нет, проще сделаем, я прострелю ему ноги, потом трахну, ты подержи пока, вот, вот так, ага… Громила, которого Марк назвал Санни, уложил его на спину, уселся ему на грудь, и Дженсен вспомнил — так ярко — избиение в подвале. Правда, тогда его держали лицом вниз, но сейчас — сейчас все было очень похоже, и снова собирались искалечить ему ноги. Внезапно отчаяние ушло вместе со страхом — он услышал уже главное. Джаред мертв, эти их дебильные вечные бандитские разборки привели к закономерному итогу. И теперь его очередь. Ну так он просто так не сдастся! Отчего-то было совсем не страшно, больно — да. Противно и холодно внутри, но не страшно. Дженсен совсем перестал сопротивляться, сделал вид, что потерял сознание, обмяк под Санни. Тот перестал со всей силы сжимать ему руки, повернул голову вбок, туда, где примеривался выстрелить Марк, спросил недовольно: — Чего ты там возишься? Стреляй давай. Дженсен вырвал руку и вложил в удар всю свою силу. Всю боль, всю ненависть. Ударил в висок — Санни повалился с него кулем. Грохнул выстрел Марка, но Дженсен успел убрать ноги — шаркнула пуля, задела, продырявила пижаму и оторвала кусок кожи, но Дженсен даже не почувствовал. Он выхватил пистолет Санни у него из-за пояса и, закрываясь тушей Санни, как щитом, навел оружие на Марка. Все произошло так быстро, Марк моргнул растерянно, наливаясь злобой, произнес: — Ты… Дженсен, не задумываясь вообще ни на секунду, нажал на курок. Марк, потрясенный, быстро отступил, отклонился, его тоже царапнуло, он выстрелил в Дженсена — две пули с чмоком вошли в тело Санни. И тут Дженсен дернулся от ледяного, полного скрытой, страшной ярости, очень знакомого голоса: — Марк. Еще раз выстрелишь в него — обещаю, подыхать будешь очень долго. Очень. Долго. И больно. Дженсен не мог поверить — похоже, так же, как и Марк, но повернуть голову к двери боялся, слишком дорогая ему была возможность сбежать. Он караулил Марка и не верил, и верил. Марк, с которого он не спускал глаз, побелел и отступил дальше, пистолет в его руке заплясал, но он продолжал целиться в Дженсена. Спросил растерянно: — Как? Ты? Я же сам… Я видел. Дженсен рискнул бросить короткий взгляд на силуэт в дверях, и да — статуей возмездия на пороге высился Джаред. Одного взгляда хватило, чтобы понять — сейчас он в бешенстве. Тот самый Плохой день, можно даже сказать — Худший День из Плохих. Обычно в таком состоянии Джаред не рычал и не орал, говорил мягко и даже улыбался. Но, боже, лучше бы он орал: его улыбка, оскал и совершенно безумные глаза берсерка нагоняли ужас. — Очевидно, я выбрался, чтобы наказать предателя. Никто не любит предателей, Марк. Особенно таких, как ты. Жадных, ленивых, завистливых. Ты не только предатель, Марк. Ты вор. Пробрался сюда, чтобы взять мое. Что, давно облизывался на Дженсена? И сразу прибежал сюда, первым хотел попробовать. Марк больше не мог слушать — видно, так нагонял на него страх неубиваемый шеф — заорал, выпучив глаза: — Я сейчас пристрелю эту шлюху! Если не выпустишь меня, всажу в него всю обойму! Джаред хмыкнул и двинулся от дверей прямо на Марка: — Я смотрю, тебе не очень-то по зубам «эта шлюха». И еще неизвестно, кто кого пристрелит. Давай поиграем? Кто кого? Я не хочу тебя убивать так просто, так легко, Марки, надеюсь, ты будешь подыхать долго. Сперва я отрежу твой лживый язык… — Нет!.. Марк взвизгнул и, не глядя, выпустил пулю, попавшую снова в Санни, потом поднял пистолет, совсем не соображая, отступая от Джареда и наставляя на него пистолет: — Ты сдохнешь, ты человек, всего лишь человек, не дьявол! Сдохни, сдохни уже! И нажал на курок, и Дженсен выстрелил одновременно с ним. Непонятная сила толкнула — он отшвырнул от себя Санни и выстрелил снова, в падающего уже Марка, а тот все жал на курок и хрипел: — Сдохни… Комната наполнилась дымом и гарью, невыносимо воняло кровью. Дженсен, шатаясь, встал и подошел к Марку, потрогал его босой ногой, проникаясь каким-то новым, холодным равнодушием к тому факту, что он убил человека. Раньше его бы наверняка стошнило и накрыло бы отчаяние и страх, но сейчас он равнодушно отвернулся от Марка — труп он там, или нет, неважно — и смотрел, как Джаред, отступивший под выстрелами снова к дверям, упирается в косяк плечом, криво улыбается и смотрит на него. — Ты ведь не дьявол? — серьезно спросил Дженсен, рассматривая закопченное, в крови и царапинах лицо Джареда. Джаред перестал улыбаться и отлепился от косяка. — Дженсен… — Значит, тебя можно убить. Дженсен вытянул вперед руку с пистолетом, рука не тряслась, и он не испытывал никаких чувств, кроме одного — лютой жажды свободы. Он должен отсюда уйти. Немедленно. Если Джаред не дьявол — а он не дьявол, у него течет кровь, и видно, что он устал, и двигается с трудом, и его можно убить. Если очень-очень постараться. Он ведь попрощался уже с ним, когда Марк сказал «шлепнули», и ему, вроде как, стало даже проще в тот миг, вообще не страшно было умирать. — Не останавливай меня, Джаред. Джаред смотрел по-новому и усмехался, криво так — одним уголком губ. — Ты не уйдешь, Дженсен. Дженсен не стрелял. Дуло его пистолета смотрело в это ненавистное, улыбающееся лицо, но он не стрелял. Его останавливал этот новый взгляд Джареда — совсем не сумасшедший. Как он это делал? Как выключал в себе «психа»? Смотрел весело, с одобрением даже, с интересом и… Дженсен сказал бы, если бы не знал Джареда слишком хорошо, — с приязнью. Ласково, будто… гордился и… любил? Так, будто никогда в жизни сам не смог бы выстрелить, если бы был сейчас на месте Дженсена. Дженсен попросил, почти взмолился: — Уйди с дороги. Пожалуйста. И вдруг грохнул выстрел, и Джареда кинуло вперед. Машинально Дженсен отступил в сторону и успел еще заметить удивление на лице Джареда. Увидел: тот, третий, кто был с Марком, кого он вырубил, когда пытался выскочить из комнаты, сидел на пороге и собирался стрелять еще — теперь в него. Дженсен снова не размышлял, выстрелил, и стрелял, стрелял. Под его выстрелами тело дергалось, давно мертвое, но Дженсен не мог остановиться, пока не кончились патроны. Потом отбросил ненужный пистолет и подошел к Джареду. Он не рискнул переворачивать его лицом вверх, трогать — просто смотрел на пафосный дурацкий черный плащ, разметавшийся на полкомнаты, и думал заторможено: «Не дьявол… Человек». В доме было тихо, и нужно было торопиться, уходить. Дженсен отступил от Джареда, еще, потом еще. На пороге только решился развернутся спиной к Джареду. Поднял с пола пистолет неудачливого «третьего» и двинулся к лестнице. Что-то менялось в нем, но сейчас было не до анализа. Вырваться бы отсюда, а потом уже рассуждать, почему он смог убивать и даже не испытывает по этому поводу сожалений. Надо было уходить, быстрее, быстрее! Внизу, слава богу, его никто не остановил, и на крыльцо он вышел с опаской, но и тут никого не было. У самого крыльца стоял джип с распахнутыми дверями и с включенным мотором и неслась из открытых дверей музыка, на удивление подходящая под происходящее — тревожная, быстрая, отчаянная. Дженсен сбежал по ступенькам и сделал несколько шагов к машине — свобода, свобода, вот она, свобода, а обо всем остальном, о страшном он подумает потом, или никогда, просто забудет, как страшный сон — но прямо под ногами песок взвился фонтанчиком от выстрела. Дженсен медленно обернулся, ожидая увидеть кого угодно, только не… Джаред. Это был Джаред. Трудно описать те чувства, что боролись сейчас в Дженсене: и ужас — снова выжил, как? Твою мать, как?! И где-то восхищение, и ненависть, и почему-то — облегчение. Джаред спускался по ступенькам, медленно-медленно, нес себя осторожно и снова, сука, улыбался. — Нет, — сказал Дженсен.Нет, нет, он уже дважды попрощался с ним! И рад был, что не он убил, неужели ему придется… — Да, — отвечая на его мысли, ответил Джаред. Остановился — слава богу, остановился! — но оружие не опустил. Смотрел и улыбался. Спросил вкрадчиво:  — Ты ведь помнишь. Да? — Да, — против воли ответил Дженсен, — мне придется убить тебя? Джаред кивнул и предложил весело: — Попробуй? Вдруг получится. Дженсен — его вдруг накрыло, взбесило это неуместное веселье. Джаред будто не принимал его всерьез и смеялся — смеялся над ним, над его нелепыми попытками убежать, невыносимый, невозможный — страшный — и сколько уже можно прощаться с ним?! — Попробую, — сквозь зубы пробормотал Дженсен и выстрелил. Он стрелял и стрелял, и смотрел, как медленно Джаред падает назад, на ступеньки. Он выдавливал из себя неуместную жалость и непонятную привязанность, внутри рвалось что-то очень больно, он не видел уже куда стреляет — глаза застили слезы, но все равно стрелял, казалось, вечность. Потом бросил пистолет и, не глядя больше на Джареда, обошел машину, сел, захлопнул двери и газанул. И хорошо, что ворота были открыты — он бы врезался в них. Пришел немного в себя уже на трассе. Остановился на обочине, вытер лицо и посмотрел в зеркало: за ним никто не гнался. Посмотрел вперед — и медленно выдохнул. Впереди была неизвестность. Новая жизнь. И не было Джареда — и надо было как-то с этим научиться жить. Сначала.

***

Дженсен проснулся от собственного крика. Сел в кровати, включил ночник, дико оглядываясь по сторонам. Мокрый как мышь, сердце норовило выскочить из груди — но в номере мотеля никого не было. Он медленно приходил в себя,  запоздало прилетела мысль — наверное, разбудил соседей? Или нет, мотель почти пуст, и хорошо, иначе распугал бы всех, и утром бы на него косились неодобрительно, а Дженсен не любил привлекать внимания с тех пор, как начал жить в бегах. Поддельные документы, попутки, автобусы, бесконечные переезды — все так быстро и прочно вошло в его жизнь, что Дженсен иногда сам удивлялся, как быстро он не вписался — а как-то притерпелся к такой жизни. Само собой как-то все выходило, и остановиться, осесть где-то не позволяло постоянное беспокойство, грызущее изнутри. Джаред говорил — нет страшнее неизвестности. А что делать, если она — твой постоянный спутник? Когда не знаешь, где будешь спать завтра, как заработаешь на еду и будешь ли есть вообще. Год с небольшим прошел после его побега. Машину, тот джип, он бросил в соседнем штате, справедливо полагая, что его будут искать. Перед тем как бросить, обшарил машину, нашел в ней несколько фальшивых удостоверений и, удача, немного денег в бардачке. Купил одежду и билет на автобус, и с тех пор не останавливался нигде больше, чем на месяц. Прошлая жизнь — мать, отец, сестренка, Данниль, он не мог подвести их. Не мог вернуться и подставить под удар. Кто знает, может… может быть, проклятый неубиваемый Джаред снова остался жив, а он ведь предупреждал как-то: «Если дашь знать о себе родственникам, я приду за ними». Дженсен сомневался теперь, что Джаред стал бы убивать,  но рисковать не хотел. Нет. А проверять, жив ли этот отмороженный, виновник его ночных кошмаров — не хотелось, и Дженсен, даже если бы знал, как — все равно бы не рискнул наводить справки. Просто потому, что боялся, что его обнаружат. Это как в одной старой поговорке:  не смотри на чудовище, и оно не увидит тебя. Смешно, по-детски, но Дженсен «не смотрел», и чудовище его пока не нашло. Дженсен повалился назад, на кровать, не глядя отыскал на тумбочке сигареты, нащупал зажигалку и закурил. Привычка появилась недавно, и сигарета помогала снять стресс, страх уползал назад, в темные закоулки комнаты, забирая с собой воспоминания. Правда, не все. Джаред… Он не всегда был жесток. Иногда — был почти нежным, да что там, почти. Нежным и таким — неузнаваемым, как мальчишка совсем юный,  смотрел на него так восторженно и шептал:  «Мой. Только мой, весь». От одних этих воспоминаний в животе скручивался теплый горячий узел желания и невыносимо хотелось немедленно заглянуть в глаза Джареда — дикие, шальные, с хищным раскосым вырезом, коснуться языком губ, почувствовать, как Джаред жадно отвечает на поцелуй, как перехватывает власть, как ведет — возбуждающе уверенно. Джаред… Чертов сукин сын — не отпускал, даже мертвый. Насмехался над ним, чуть не каждую ночь говорил, весело щурясь на его угрозу убить: «Попробуй. Попробуй, вдруг получится». Не получилось, нет, в голове — убил, оборвал все связи, убежал как мог далеко — но проклятый Джаред снова воскрес, и не отступал, не оставлял его — был все время рядом. Такое ощущение преследовало Дженсена давно, и он с испугом думал иногда, что вот Джареду надоест играть в кошки-мышки и он однажды поест чего-нибудь на ужин и проснется снова в белой, пустой комнате. Кошмар так пугал его, что Дженсен почти не ужинал, на ночь пил только воду из свежекупленной бутылки или ел то, куда нельзя было подсыпать снотворное. И снова сбегал. Он поменял тысячи кафешек, мотелей, частных магазинчиков, где поработал официантом, уборщиком, разнорабочим — кем придется. Иногда и плату не брал — работал за одежду, за еду, за крышу над головой. Здесь, в городке на берегу океана, так похожем на тот, где все началось, он жил уже неделю, почти сразу нашел работу — помогал владелице летнего кафе на пляже. Делал бутерброды, мыл посуду, выставлял поздним вечером не слишком трезвых посетителей из стеклянного павильона — и почти поверил, что здесь ему ничего не грозит — и снова этот сон. Сон был как маркер, как сигнал, что ему грозит опасность.  Дженсен так привык доверять своей интуиции, что, докурив, он немедленно, посреди ночи стал собирать свои скромные пожитки. Не стоит искушать судьбу — нужно двигаться дальше. Он выскользнул из подсобки, где ночевал, закрыл павильон и спрятал ключи в потайное место. Огляделся напоследок и пошел на вокзал, стараясь не психовать из-за верещавшей как взбесившаяся сигнализации — интуиции. Ну не бежать же, в самом деле. Шел медленно, запустив руку в карман и для собственного успокоения сжимая в потной ладони кастет. Штуку эту он однажды подобрал в баре, прибираясь после внезапно вспыхнувшей драки, за тысячи миль отсюда, бесполезная и опасная, но сейчас она как никогда помогала сохранить присутствие духа. И он почти не удивился, когда недалеко уже от вокзала в переулке — от стены отделились несколько теней, окружили его, и кто-то потянул гнусаво и нахально: — Торопишься, красавчик? Дженсен еще медлил, но когда чья-то бесцеремонная рука схватила его за шею, он будто взорвался. Побелело перед глазами от ярости и дальше смутно помнилось, что он сбросил свой легкий рюкзачок на землю и ринулся в драку. Молча, и без всяких словесных предупреждений он, не выбирая, бил — и слышал хруст под железом кастета, и полный ярости и боли крик, кто-то бил его тоже, пытались сбить с ног, и хорошо, что их было трое — не больше. Одного он вырубил сразу — а здоровый, крепкий афроамериканец, чуть выше него,  уворачивался легко и бил как молотом по наковальне, но Дженсен был словно в каком-то амоке, он не чувствовал боли и пер на этого бандита как поезд. Еще один — кажется, Дженсен сломал ему челюсть — выл с земли, не переставая, на одной ноте что-то нечленораздельное, пока темнокожий вдруг не отступил, пробормотав растерянно: — Псих! Ты псих, чокнутый… И вдруг кинулся бежать. Большой — выше его, поднаторевший в уличных грабежах — этот парень убегал от него, бросив своих сообщников, а Дженсен слушал торопливый топот, слушал все незатихающую сигнализацию в голове — опасность, опасность, опасность! — и медленно соображал. Туго доходило, но вдруг встало перед ним — в полной ясности — осознание. Он другой. Он теперь — другой, он то ли заразился от Джареда чем-то, вирусом безумия? Но он перестал жалеть людей.  Он смотрел на свои руки, на окровавленный кастет, хмурился, шевелил губами — что это? Он чуть не убил сейчас этих людей. Раньше бы он испугался до полусмерти и позволил бы этим троим, просто потому, что их больше, потому, что они уверены, на своей территории — позволил бы ограбить себя и, возможно, убить, а сейчас он без всяких размышлений ринулся в бой и победил, и не знал совершенно — что с этим делать. Победа обернулась поражением, от нее было горько, и немного страшно. Он сам стал чудовищем, ничуть не лучше Джареда, и Джаред, даже если сдох тогда — все равно не умер. Он жив — в нем самом. Плохо это, или хорошо? Он не понимал, теперь — нет. Все сбилось, вся система ценностей. Где-то вдали, вторя невидимой сигнализации в голове, взвыла сирена, Дженсен вздрогнул и, не глядя больше на дело рук своих,  на два тела в переулке,  схватил рюкзак и быстрыми шагами двинулся к вокзалу, продумывая дальнейшие действия. Зайти в туалет на вокзале, замыть кровь, переодеться, купить билет… Случилось лишь мелкая неприятность — это не то, не из-за гопников он насторожен, кто-то наступает ему на пятки. Кто именно:  полиция или бандиты — проверять не хотелось и одинаково не хотелось попадаться и тем, и другим, полиции даже больше. Он клял себя за то, что так неосмотрительно разбрасывал использованное оружие в доме Джареда, но если… если Марк мертв, и Джаред мертв, то он — убийца, и попадаться полицейским — это обеспечить себе место в тюрьме на долгий срок. Впрочем, нет, там же был еще и третий. Тот, у порога, так что три трупа. И это совсем, совсем невесело… Даже если учитывать, что убитые — бандиты.

***

После происшествия в последнем городке Дженсен не мог перестать думать, все время вспоминал, как хрустела кость под его ударами и он испытывал ни с чем несравнимую мстительную радость. Еще он знал, что это был все-таки страх, и теперь думал про Джареда по-другому — с имеющимися теперь своими ощущениями и новой оценкой. Он сам, когда нападал — боялся, его вспышка агрессии была на самом деле  обороной, спровоцированной — но обороной. По сути — он бы не напал, если бы так не боялся, так сильно, что не смог больше выносить этот страх. Ему было нужно выплеснуть его. Он приблизил событие, которое теперь, при здравом размышлении,  могло бы и не случиться. Ну да, его бы, наверное, ограбили, но при нем не было больших денег, дали бы подзатыльник, отпустили бы, и все, все. Ничего бы не было. А может, и было — но не в этом суть. Он сам начал, точно так, как делал это Джаред — и теперь Дженсен знал — из страха. Из страха потерять Джаред действовал так жестоко, он хотел сломить сопротивление в зародыше, и нет, это было не оправдание. Понимание. И от этого понимания было не по себе — Дженсен будто сам стал таким, поэтому и стал понимать язык хищников. Вместе с пониманием пришла усталость, опустошение. Он вышел на первой станции утром, даже не глядя — куда приехал, посмотрел  мельком на вывеску на вокзале и встал как вкопанный. Надо же. Сербико — он избегал его, как огня — то место, где все началось. И приехал именно сюда, схватил билет не глядя: «Куда сейчас отправляется поезд? Все равно куда, главное — чтобы сейчас. Спасибо, поезд отходит через пять минут? Отлично, спасибо. Я успею…» Успел, твою мать. Тревога кольнула и отступила почти сразу — Дженсен медленно пошел вперед, не глядя по сторонам и не испытывая страха. Мерзкий зуммер внутри заткнулся — наступила мертвая тишина, он прислушивался к ней немного настороженно, но почти вяло. Так, по привычке. На самом деле, он испытывал безмерную усталость, и плевать уже было — наткнется он прямо сейчас на Джареда или его людей, не наткнется — все равно. И еще — он испытывал какое-то непонятное нетерпение. Не мог понять, что. Брел, медленно заглядывая в витрины, рассматривая с удивлением — людей, магазины, машины… Все было как прежде. Ничего не поменялось в этом мире, все было таким же, один он  чувствовал себя странно, будто вернулся через много-много лет, много чувств и испытаний, вернулся назад — а здесь, здесь все было, как в сказке про застывшее время. Так странно… Дженсен улыбнулся, увидев на пляже знакомого продавца мороженого, тот радостно улыбнулся в ответ — может, узнал, а может, всем улыбался. Дженсен не остановился — шел вперед, к полосе прибоя. Не слишком жаркий день, и людей на пляже было немного. И скамейка у воды,  врезанная в бетонный пятачок,  стояла на прежнем месте.  Они как-то сидели на ней вместе с Данниль, веселые, счастливые — такие глупые. Дженсен сбросил рюкзак с плеч на скамью и все смотрел на воду.  Уходящий к горизонту серебряный, дышащий океан  как расплавленное олово сверкал под прозрачным синим небом ранней осени. Сел, раскинув руки на спинке, и прижмурился, подставляя лицо солнцу. Все, бег закончен. Круг замкнулся, он вернулся туда, откуда бежал, и, черт знает… было свободно. Легко. Просто, как будто так и надо. Не думалось ни о чем. Лениво подремал на скамейке с полчаса, потом к ногам прилетел мяч, и Дженсен очнулся. Посмотрел на него, улыбнулся, кинул назад, к играющим, и, совсем проснувшись, снова щурился на воду и даже, кажется, напевал. Мимо пробегал мальчишка, подросток, споткнулся, чуть не упал. Встал и, смущенно улыбаясь, уставился на Дженсена — любопытный и взъерошенный, спросил несмело: — Мистер, вы приезжий? Дженсен — насторожившийся невольно, когда парнишка обратился к нему — потом расслабился, рассмеялся даже. Вот ведь… жизнь в бегах как действует, на любого реагируешь — странно, если учитывать то, что он собирался сделать. — Да, — кивнул и улыбнулся располагающе. Мальчишка расцвел и затарабанил что-то про то, что у его мамы небольшая гостиница, и «если вы хотите, мистер, я прямо сейчас отнесу ваши вещи, и совсем не дорого, вы согласны? Согласны, сэр?» — Да, конечно. Дженсен не знал, как сложится все дальше, но почему не побеспокоиться о ночлеге заранее? — Только вот что, Джеймс? Есть у тебя телефон? Отлично, а то мой разрядился. Позволишь позвонить? Спасибо, я недолго. Джеймс тактично отошел к кромке воды, а Дженсен еще полминуты медлил. Он хорошо помнил телефон Данниль, но сейчас было немного… нет, не страшно. А немного зябко, как перед прыжком в ледяную воду, пробегало по позвоночнику холодной волной предчувствие приходящего нового. Неясно пока еще — насколько все будет плохо, но убегать он больше не будет.

***

Данниль — она не удивилась. Нет, она ахнула потрясенно, потом сдавленно пискнула: «Подожди минутку», — и Дженсен, с обострившимся, неизвестно откуда взявшимся чутьем хищника, совершенно точно знал, что она делает, и, нет, не осуждал. Он и позвонил только для этого. Вот так, он использовал теперь людей и усмехался своим мыслям, своему непрекращающемуся анализу, и совсем немного — сожалел, о том, что заставил Данни сделать это. Данни вернулась скоро и посыпались вопросы — взволнованные, она была почти такая, как знал Дженсен, но… Но. Дженсен отвечал уклончиво, и прежняя Данниль бы взбесилась, и настаивала, а эта — покорно соглашалась: «Ну как скажешь, Джен, если захочешь — расскажешь потом, а где ты? Дженсен, может, увидимся? Я так соскучилась». И даже всхлип, и Дженсен ответил, тоже почти честно: — Я тоже. Не сейчас, ладно? Мы встретимся, позже, я тебе потом… позвоню. Но ты ничего не говори моим родным, хорошо? Не хочу, чтобы они хоронили меня дважды. Данниль что-то кричала еще в трубку и даже плакала, но Дженсен отключился. Потом посмотрел на мальчишку, издали посматривающего на него, и позвал: — Джеймс! Спасибо, ты очень выручил меня. Можешь взять рюкзак и отнести его в гостиницу. Джеймс, обрадованный, схватил рюкзак, сунул ему красный картонный прямоугольник в руку и убежал, и Дженсен запоздало подумал, что это может быть такой нехитрый промысел у местных пляжных жуликов, но совсем не расстроился от этой мысли, наоборот, развеселился. Это теперь не имело никакого значения, даже если у него сперли нехитрый скарб. Теперь оставалось ждать, как быстро здесь объявится Джаред. Если объявится. Дженсен допускал мысль, что Джареда он убил — но эта картинка в голове не обретала полной реалистичности. В Джареда стреляли много раз в тот день, и до него, и в спину — и все же он остался жив. Бронежилет? Скорее всего, его пугающая живучесть объяснялась именно этим. И если тогда, на крыльце, Дженсен не всадил ему пулю в голову — а он палил тогда не глядя — то вполне может быть, Джаред жив. Дженсен, измученный многими сутками без сна, незаметно для себя задремал, но когда сзади на его упала тень, он резко проснулся, вздрогнув, как от удара. Смотрел на тень, закрывавшую его со спины, мимолетно удивился, что проспал так долго и затекло все тело — солнце садилось, и тень была длиннющей, уходила головой в воду, но Дженсен и так узнал ее обладателя — по ауре, окружающей его. По встрепенувшемуся в груди и сразу задавленному страху. По скачку адреналина и, наконец, по голосу: — Привет, детка. Дженсен, не оборачиваясь, ответил незамедлительно: — Я же просил. Не называй меня так. Джаред хмыкнул, так знакомо. Мучительно хотелось обернуться и посмотреть — точно он? Но Дженсен упрямо пялился на волны, набегающие на песок, облизывающие тень Джареда. Джаред подошел и осторожно, с кряхтением сел рядом. На этот раз хмыкнул Дженсен: — Что, опять подстрелили? Странно, что ты еще жив, Джаред. Столько охотников тебя убить. Дженсен смотрел: смотрел на него и не узнавал, и узнавал — так странно было видеть Джареда не в черном с ног до головы, а в обычном наряде отдыхающего — яркая расписная рубашка, голубые шорты, на голове панама, очки, но они не скрывали, что Джаред похудел, осунулся. В ответ на невысказанное желание Джаред снял очки и глянул на Дженсена. И сказал обиженно: — Ты меня убил, сучка неблагодарная. — Это ты меня убил. Маньяк долбаный. Отобрал все, заставил бегать и скрываться по всему свету, все, все забрал! Сломал мне жизнь. Джаред на высказанные вслух претензии поднял одну бровь и равнодушно обронил: — Значит, такая хуевая была жизнь, что ее так легко было сломать. — Не тебе судить, — Дженсен начал заводиться, — у тебя и такой не было. Жил всю жизнь по уши в дерьме. Джаред спокойно посмотрел и вдруг согласился мирно: — Да. Ну, так мы квиты. Дженсен обескуражено развернулся на скамейке всем корпусом к Джареду и тут заметил, как он сидит — напряженно, прижимая левый локоть к боку, и сбавил обороты, почему-то расхотелось ругаться. Спросил тоже почти мирно: — Думаешь? Я из-за тебя спятил! Крыша едет, я совсем берега потерял. Из-за тебя, сука! Джаред совершенно серьезно ответил: — Я тоже. Спятил, да. Из-за тебя. У меня начались такие проблемы… и все из-за тебя. Одно дело, когда трахаешь шлюх, неважно, бабы или мужики, и выбрасываешь, попользовавшись, другое — когда влюбляешься насмерть — в такого, как ты. Джаред смотрел — снова так жадно. Вроде не двигался с места, но Дженсену показалось, будто он снова в плену рук, будто его окружает со всех сторон собой Джаред, лезет в его личное пространство, и не вздохнуть, и возбуждение вдруг всплескивается в крови, и жарко, жарко от него, и больно. Дженсен отшатнулся, увидел, как болезненно скривился Джаред, и удержался еле-еле от того, чтобы не придвинуться обратно. Угрюмо предъявил последнее, самое тяжкое обвинение: — Я из-за тебя стал убийцей. Ему хотелось на самом деле расспросить,  что происходило тут и происходит, и как именно Дженсен стал виновен во всех неприятностях Джареда. Он примерно догадывался, но как же хотелось узнать, и еще — остро, необходимо — узнать, грозит Джареду сейчас что-то? Может, опасно здесь сидеть, посреди пляжа, и лучше бы уйти, но не мог спросить, никак. А Джаред — черт, змей как будто знал и так, или отразилась на лице Дженсена так явно его тревога — вдруг расслабился и, уперевшись в спинку, закрыл глаза и проговорил, совсем плохо, путано, но Дженсен, уже не размышляя про личное пространство, придвинулся как можно ближе и ловил каждое слово: — Подумаешь. Мне пришлось убить больше… Гораздо больше. Я расчистил место. Теперь никто не посмеет… мне указывать. Тогда я дал тебе уйти — знаешь почему? Подумал… Рядом со мной тогда было опасно, я затевал войну. А теперь… все хорошо. У меня… новая команда, и все побережье — мое. — А как же твое ранение? Джаред, не открывая глаз, расплылся в довольной улыбке, отчего Дженсену немедленно захотелось его придушить, а Джаред спросил хрипло: — Беспокоишься обо мне? Нет… это ничего, пустяк. Меня так просто не убьешь. Зато теперь Пелегрино мертв, и я тут Царь горы. Дженсен, и раздраженный, и обеспокоенный, огляделся кругом, но пляж был пустынен, просто даже странно — и тут вдруг его осенило, но спросил удивленно: — Твоя работа? На пляже никого. Джаред с трудом открыл глаза, и его плавающий взгляд Дженсену совсем не понравился, он занервничал. Нет, конечно он не верил, что живучий Джаред возьмет и умрет прямо сейчас, но с другой стороны, почему это его так беспокоит? — Джаред, — он коснулся его руки, и она оказалась горячей, — о, черт… Джаред! — Что, детка? Джаред еще реагировал на него, несмотря на плавающий взгляд, мертвенную бледность и бисеринки пота, выступившие над верхней губой. Дженсен запаниковал окончательно, схватил его крепко и осторожно за плечи и попросил: — Джаред. Посмотри на меня. Скажи мне, пожалуйста, где твои люди? Хоть кто-нибудь? Ларки? Он жив еще? Тебе нужна помощь, кому позвонить? Телефон, есть у тебя с собой телефон? — Старый хрен, что с ним сделается, — неожиданно внятно отзывался Джаред, и глаза его прояснились. Он увидел, как Дженсен держит его и заглядывает в лицо, улыбнулся и притянул Дженсена к себе: — Ты беспокоишься, Дженсен… — и окончательно отключился, руки его упали. Дженсен резко набрал воздух и… медленно, медленно выдохнул. Осторожно, стараясь не трогать левый бок, где расползалось красное пятно, уложил Джареда на скамейку. Посмотрел сверху на него, поджав губы. Сейчас, когда с него слетела панамка, можно было рассмотреть его лицо. Совсем молодой… Хищник. Никогда не изменится. Разве что можно будет корректировать его поведение и то… Совсем немного. И уважать, и принимать может только равного. Такого же хищника. Дженсен наклонился, ощупал карманы, нашел телефон — потом, все потом. Он разберется со своими чувствами позже. В телефоне обнаружился док, и Дженсен почти обрадовался, узнав голос Ларки. Наклонился над Джаредом, поправил ему волосы, проговорил негромко: — Они скоро будут. Пока, звереныш. До встречи. Руку ему перехватили, неожиданно сильно — Джаред распахнул желтые глаза, спросил настороженно: — Далеко собрался? Ты ведь знаешь, Дженсен… — Да-да, я помню. Убить, если хочу уйти. Хватка на руке ослабла, Джаред спросил: — Не уйдешь? Не… — Нет. Я… мне нужно подумать. Найдешь меня тут. Танцующий Краб, кажется. Знаешь? Джаред с минуту смотрел настороженно, будто пытался проникнуть к нему в голову. Потом отпустил совсем руку и сказал глухо, уплывая снова в беспамятье: — Краб… Знаю. Но если ты… Дженсен перебил, жестко и равнодушно: — Не пытайся напугать меня. Никогда больше. И вот что, Джаред… Если ты только попробуешь… Просто подумаешь держать меня взаперти… Джаред пытался возразить и поймать его руку, но Дженсен отступил от скамейки, вне досягаемости его рук, и договорил все так же жестко: — Я тебе хуй отстрелю. Развернулся и пошел прочь, вдоль прибоя. Он видел, что к скамейке бегут люди, но его никто не пытался остановить.  Он шел и шел, утопая кроссовками в песке. Время от времени он останавливался и смотрел, как медленно закатывается за горизонт солнце, и любовался алым закатом. Уходило прошлое — безвозвратно, и впереди был новый день, новая жизнь. Нужно только пережить ночь.