Песах самеах

      Ослепительный свет солнца уже начал скрываться за горизонтом, когда юный сын фараона, сбежавший от зоркого внимания многочисленных воспитателей, оказался далеко от родного дворца, у самого берега Нила, где в такое время сновались в основном лишь рабы. Юноша довольно огляделся, заприметив взглядом лишь одну-единственную фигуру у самой кромки реки. Будь народу больше, точно бы переполошились, завидев принца Египта подле себя.       Он шагнул по нагретому солнцем песку, ступая своими золотыми сандалиями уверено и властно, как то подобает сыну фараона. Его взгляд был прикован к светилу Амона-Ра, что величественно покидал небосвод, уходя в темень на предстоящую ночь. Как бы сильно принц ни любил свой родной замок, иногда так хотелось отдохнуть от праздной суеты и оказаться там, где Нут не была бы скрыта от взора каменными сводами с расписной историей их династии.       Однако человек, что уже находился у реки к приходу сына фараона, и вовсе его не заметил. Принц не мог не обратить на это свое внимание. Всем должно кланяться в землю и биться челом о песок, коль перед ними появился наследник трона египетского.       — Раб, в сторону отойди! Я любуюсь красой Амона-Ра.       Тем рабом оказался юноша, что стоял в водах Нила по колено. По его выкрашенным в цвет глины одеждам с широким поясом сразу угадывалось происхождение — еврей, один из тех рабов, что жили в затхлой деревеньке. Волосы же у юноши были точно раскаленная медь, что переливалась на солнце. Не по душе они были сыну фараона, уж лучше бы заставить евреев их сбривать, как то делают египтяне.       Обернулся раб на чужой голос и посмотрел на принца смело, а то и с вызовом, но ничего не сказал, лишь отвернулся и продолжил делом своим заниматься. Длинные рукава его намокли от воды, рыжие локоны выбивались из-под повязки на голове. Сын фараона возмутился такому неповиновению и топнул было ногой, но едва горячий песок попал на кожу, тут же присмирел.       — Да ты, видно, не признал меня, раб, — сказал он, приблизившись к реке. — Так знай же — фараона я сын и наследник, владыка будущий государства, а потому и бог в этих землях. Велю тебе повиноваться и сей же час с глаз моих сгинуть.       — Да как же не признать, — еврей вновь приподнялся. Теперь принц смог увидеть рану на его ладони, что юноша успел промыть и перевязать куском обычной ткани. Когда он обернулся всем телом, принцу отчего-то стало не по себе, точно угроза перед ним, хотя и был то лишь простой рабский юнец ни скольким не старше него. — Весь в золоте, сияешь точно камень, что в перстне сем на белых твоих пальцах. А руки-то белы и чисты, они, как видно, серп еще и не сжимали. В изнеженном твоем и крупном стане непросто принца Египта не признать.       Сын фараона от гнева сжал руки в кулаки.       — Как смеешь ты, ничтожный раб…       Никто из простолюдинов не отваживался так вольно говорить с божественным представителем правящей династии — за это можно получить множество ударов хлыстом, а то - смерть. Но еврей с медными волосами гнева его не испугался. Он лишь неспешно направился к берегу, к груди прижимая свою раненую руку.       — Велишь высечь меня, принц? — смелым тоном спросил он. — Ну, так вели. А коли смерти пожелаешь, коли в рану тело мое превратить прикажешь, знай наперед — молить о пощаде я тебя не буду. Будь ты хоть трижды принц, мне ты не господин.       Сын фараона потрясенно застыл: никогда прежде не слыхивал он таких резких фраз. Однако гнев прошел окончательно, оставив после себя лишь искреннее удивление.       — Но ведь я наследник трона, я господин твой.       Еврей лишь прошел мимо, не удостоив даже взгляда, не говоря уж о почтительном поклоне.       — Не господин ты мне, изнеженный египтянин.       Он так и ушел, ступая неспешно, тем самым показывая, что нет в нем страха вовсе, а сын фараона смотрел ему вслед, смотрел на волосы его медные, на скудные потертые одежды и босые ноги, потрясенный случившимся. Впервые в жизни ему не высказали почтения, и тот, кто это сделал — бесстрашный еврейский раб, казалось бы, такой же, как и все, да не такой вовсе, — навсегда остался в его памяти. Именно в тот вечер на берегу Нила сын фараона впервые повстречал свою погибель, того человека, которому суждено было стать самым важным в жизни наследника египетского трона.

***

      Весь дворец судачил о возвращении в Египет младшего брата фараона, Моисея. Тот, однако, вызов бросил брату, разгневал его и ушел в деревню к евреям. Сын фараона об этом прекрасно знал, как знал и о том, что Моисей не брат кровный его отцу, названный брат, воспитанный как принц, но променявший дворец на степи мидийские. Фараон гневался, но наказанием брату не грозился, не велел его пленить. Однако на евреев, для защиты которых пришел Моисей, его гнев пал особенно рьяно.       Принц не желал думать об этом, хотя чем больше дней проходило, тем все хуже становилось. Но ведь фараон всесилен, и жрецы Амона-Ра всесильны, они не допустят худого для Египта, в этом юноша не сомневался.       Он вернулся в свои покои за полночь, уже утомленный собственными переживаниями. Царственная мать его все чаще болела, нехватку же в еде начали чувствовать даже властные персоны. Но пока фараон уверенно говорил о том, что все будет хорошо, никто не паниковал. Надо лишь переждать, власть Амона-Ра сильнее всего.       В покоях принца было тихо. Едва шагнув за порог, сын фараона направился к большому золотому кувшину, дабы в бокал свой зачерпнуть воды. Ныне и ночи стали жарче, не как прежде. Отхлебнув воды, принц избавился от тяжелого золотого ожерелья своего, которое с лязгом упало на столешницу, а после направился он было к кровати, закрытой пологом, как вдруг толкнули его со спины. Не понял толком принц, что происходит, но вот он оказался придавлен лицом к своей кровати, а руки его, сведенные за спину, в чужой зажаты стали хватке.       — Как это просто, кто бы знал, — шепнул знакомый до боли голос, — убить наследника престола одним лишь движением, и стража вовсе не услышит, и помешать никто не в силах.       Спокоен был принц, потому как знал прекрасно, кто это и зачем он к нему ворвался.       — Но то никто не узнает.       Миг, и вот вторженец перевернул его на спину, руки отпустив, но едва принц выдохнуть успел, сел на него верхом и к горлу прижал лезвие ножа. Но сын фараона лишь улыбкой просиял, узрев медные волосы и горящие огнем зеленые глаза.       — Я могу убить тебя сей же час, и разве кто поспеет на помощь наследнику сей империи?       Принц улыбнулся, взгляд чужой ловя.       — Ты волен меня убивать, но знаю я, что не за тем ты в покои мои явился.       Склонившийся над ним юнец улыбнулся краем своих тонких губ, а после, нож в сторону убрав, нагнулся ниже. И сын фараона того ожидал, а потому и был готов, что своенравный раб, бесстрашный еврей, будет в уста его целовать со всей горячностью. В довольствии расслабившись, руками он скользнул по плотным рукавам чужих одежд, добираясь до медных волос. Тех самых, что он когда-то ненавидел, а после всем сердцем полюбил. Они ласкали уста друг друга жаркими поцелуями, которые от страстных переходили в нежные.       Подумать только, всего лишь год прошел с их первой встречи. За этот год успели они друг другу смерти желать, однажды и подраться, пусть и не знал никто и том. Сын фараона все прощал и прощал еврейскому рабу его рьяное неповиновение, но стремился все же покорить, не силой, а напором, но раб тот не желал поддаваться и всякий раз давал понять, что не признает он свою рабскую сущность.       И как-то вышло так, что та вражда переросла в пугающую страсть. Молодая кровь дурманила разум, как и свежесть юного тела еврея, так что сын фараона навеки потерял голову, влюбившись в того единственного человека, что смел почтения ему не высказать. Едва лишь разорвав поцелуй, принц скользнул ладонями по медным волосам, сорвав с головы еврея повязку из зеленой ткани.       — Как рад я, что пришел ты, Кайл. Три дня я тосковал без тебя.       Тот лишь кивнул.       — Как Моисей пришел, иначе стало все. Но я тоже был в тоске без тебя, сын фараона.       Они вновь соприкоснулись устами. Не хотел принц думать о Моисее и о том, что началось в Египте с его приходом. Кайл стал все реже приходить и все чаще вести речи о новом Боге, что принцу было так же не по душе. Хотелось просто жить и любить, пусть и любить тайно от всех в этом мире. Хотелось целовать Кайла, чувствовать тепло его ладного тела и слушать его дыхание, хотелось, чтобы думы его любимого не были заняты новым Богом или же Моисеем.       Когда-то принц лично показал Кайлу множество тайных ходов во дворце, с помощью которых тот смог бы безопасно попасть в его покои и втайне от всех. Он осознавал, насколько опасно вверять такую тайну еврейскому рабу, но уже верил в то, что Кайл никогда не поставит под удар его жизнь. Он верил в их любовь, которая лишь крепла, несмотря на все сложности.       В какой-то миг послышался стук в двери. Принц встрепенулся, равно как и Кайл, присутствие которого во дворце никто не должен был заметить.       — Сын мой, поговорить с тобой я должен.       — Отец…       Сию же секунду наследник трона вскочил с ложа, а любовник его еврейский сдвинул полог и сполз на холодный пол, так, чтобы никто не смог его узреть. Спустя мгновение в покои шагнул сам фараон. Его величественная фигура казалась чуть сгорбленной от тяжести переживаний, уставшей от неурядиц и в отдыхе нуждающейся.       — Я рад, что не потревожил сон твой, — сказал он тихим голосом. — Но опасаюсь за тебя, сын мой, ведь ты — будущее мое и всего Египта.       Присел фараон на край кровати, а принц устроился подле него.       — Зачем же опасаться за меня, отец? Ведь под защитою богов мы, они нас не оставят.       Фараон кивнул.       — И все же я в тревоге. Неспокойные настали времена.       — То знаю я, все из-за брата твоего и его народа, верно? — спросил принц. — Уйти они хотят. Но отчего мы не отпустим их, раз только в этом дело все, отец?       Мужчина склонил голову.       — Не можем мы их отпустить. Стране нужны рабы, иначе кто же будет строить храмы в честь богов? И раз отпустив, мы слабость выскажем тем самым, как может лучезарный фараон быть в слабости уличен, — он положил тяжелую ладонь с россыпью перстней и золотом браслета на плечо сына. — Пока ты многого не знаешь, но сильным должен быть правитель, ибо тяжко венца и трона бремя. А слабость империи не строит, но разрушает. Лишь сильною рукой власть можно сохранить.       Принц кивнул в ответ.       — Запомню сей урок, отец. Ты не тревожься, я прошу. Достоин буду я тебя, как был и ты отца достоин.       — То слышать рад я, сын.       Когда же фараон покинул покои сына, принц к двери прижался, слушая тихие шаги, а после обернулся к ложу. Тишина кругом, воцарившаяся после ухода отца, сперва его напугала. Вгляделся он сильнее в полутьму, а после шепнул:       — Кайл? Ведь не ушел ты?       Не отозвался тот. Но не успел принц испугаться, как послышалось копошение. Полог одернули, и вот еврей показался на глаза сыну фараона.       — Как тут уйдешь, когда владыка Египта рядом? Я не осмелился бы так рисковать, хоть и хотел уйти.       Принц тут же поспешил к нему.       — Но почему же, Кайл? Уйти и не позволить собою насладиться, чтоб дальше нас терзали горечь и тоска?       Тот не спешил с ответом. Сын фараона приблизился к нему, сел рядом и вновь коснулся ладонью его мягких волос. Кайл кивнул, точно собственным мыслям, и посмотрел на принца.       — А ты ведь и не понимаешь вовсе. Как легко отец вершит судьбы людские, за людей целый народ не считая. А ведь то мой народ.       Но принц не желал о том говорить.       — Отец мой печалью охвачен, должен был я словом его поддержать. Печали скоро пройдут, я уверен. Прошу, Кайл, хоть ты не печалься о том. Ведь боги с нами...       — Боги… — глухо повторил еврей.       Сын фараона коснулся пальцами его подбородка, дабы лицом повернуть к себе, а после потянулся вперед, чтобы урвать еще один сладостный поцелуй. Кайл сперва замер, а после отозвался с присущей ему горячностью. Этот еврей в решительности своей и фараону не уступал, в жилах его воистину кипела пламенная кровь. Гордый и несгибаемый, не зря принц полюбил именно его. И пусть Кайл раб, пусть всякий скажет, что он не чета, не ровня он сыну фараона, тот над сердцем своим власть давно уж утерял.       Еще один короткий миг, и Кайл вновь толкнул принца на ложе, а после в привычной манере оседлал его. Тот восторженно заскользил руками по одеждам еврея, а Кайл вскинул голову. Сын фараона замер. Худые, но сильные руки Кайла схватились за его золотой браслет, дабы скорее его стянуть. Он не любил украшения на теле принца и всегда старался избавить его от них, когда они делили ложе. Едва лишь дело было сделано, они снова сплелись в интимном танце из поцелуев и прикосновений.       Принц прошелся ладонями по худым ногам еврея, выше, к чарующим бедрам, а потом к спине, на которой зияли застарелые рубцы. Как же часто прежде Кайл получал по спине хлыстом за длинный свой язык. Но никакие шрамы не могли бы испортить это прекрасное тело. Сын фараона решительно развязал узел на поясе чужих одежд, дабы скорее соприкоснуться кожей с этим телом и уловить беспомощный вздох удовольствия Кайла. Слиться с ним в танце любви и ощутить себя владыкой мира сего, лишь от того, что он владеет непокорным и бесстрашным евреем.

***

      Все становилось лишь хуже. Саранча пожирала все посевы, всю еду, что только была в людских домах, а после тела египтян начали покрываться язвами. Принц испугался, когда увидел немыслимый дождь из лягушек. Неисчислимое их множество падало с небес, и теперь слова фараона более не могли успокоить людей. Они видели в том кару небесную за все их грехи. Но фараон не был намерен отступать, как бы того не требовал Моисей: он пророчил Египту еще большие несчастья, а правитель не желал слушать его слова.       — Боги на нашей стороне, боги нам помогут.       Жрецы твердили свою мантру снова и снова, но принц более не желал их слушать. Кайл перестал приходить в его покои, и лишь о нем и мог думать сын фараона. А потому он, точно позабыв о данных отцу обещаниях, закрылся плащом и отправился один к еврейской деревне - единственному месту, не тронутому саранчой. Принц осознавал, что это опасно, но шел все равно решительно, ведомый сердцем, а не разумом.       Простой люд был настолько переполошен, что вовсе не заметил полноватого египтянина, который озирался, выглядывая из-под капюшона и выискивая нужный дом. Он добрался куда быстрее, чем сам того ожидал, а Кайл обнаружился у своего небольшого жилища. Принц поспешил к нему, едва не столкнувшись с каким-то болезненно худым стариком.       — Кайл!       Тот тут же обернулся. Как счастлив был сын фараона узреть вновь его лик, медные волосы и зеленые глаза, но Кайл был необычайно хмур. Он удивился, хоть и постарался не подавать виду, а после поманил принца к себе.       — Что делаешь ты тут, принц?       — Тебя искал. Ты перестал приходить.       Юный еврей опустил взгляд.       — Нет у меня желания бывать в твоем дворце, хоть и спешил к тебе прийти я этой ночью. В последний раз.       Принц тот час встрепенулся.       — Но отчего в последний раз? Из-за дождя лягушек?       Все было иначе сейчас: египтяне, что прежде были страха лишены, теперь дрожали в ужасе, а рабы, боявшиеся хлыста, стали смелее. А все из-за Моисея, что речи свои смелые вел.       — Куда сложнее все, сын фараона. Отец твой не дает народу моему уйти, и Бог-господь за то гневится на весь Египет. Настигнет его кара страшнее, и будет то совсем скоро.       — А разве этот твой господь сильнее, нежели Амон-Ра, владыка солнца?       Кайл вновь посмотрел на принца.       — Неужто ты не видишь того, что может он. Коль от богов своих не отречешься, накажет он тебя.       Сын фараона решительно помотал головой.       — Никто не в силах принца наказать, я будущее Египта.       И вновь еврейский раб сохранил молчание на долгие и томительные мгновения. Подумав же о чем-то, он сказал:       — Поведал нам Моисей о каре для Египта. И коль не желаю погибели твоей, скажу как есть, сын фараона. Велел господь нам агнца зарезать и кровью его красить двери косяки. И всяк, чьи двери ночью без метки той останутся, познают божью кару — всех первенцев Египта души заберет господь.       Принц в ужасе распахнул глаза.       — Как можешь ты так говорить? Лжет ваш Моисей, ужасные ведет он речи, и не желаю я их слушать.       Но Кайл лишь обреченно головой мотнул.       — Услышь меня, сын фараона. Любим ты мной и в сердце ты моем, но как же сложно до тебя мне докричаться. Я знаю, ты привык к дворцу, привык к той жизни, коей ты живешь, но этому придет скорый конец. Прошу, уйди со мной, прочь из Египта, следом за Моисеем. Коль отречешься от богов, мы сможем вместе быть, не тайно, не скрываясь. Уйдем мы прочь, подальше от всего, там, где любить никто нам не запретит.       Как сладко те звучали речи, но принц их слушать не желал.       — Услышь себя, Кайл. Я же принц, наследник трона. Я стану фараоном и миром буду повелевать, зачем мне покидать дворец из-за речей моего с ума сошедшего дяди? Уж коли любишь ты меня, не уходи.       — И быть рабом подле тебя? — на сей раз в глазах Кайла появился гнев. — Ты лишь раба во мне желаешь видеть. Стать фараоном, жениться и наследника завести, а я лишь для увеселения и нужен буду — такое будущее ты мне сулишь?       Не стал принц говорить о том, что ничего иного он и не представлял.       — А разве видел ты его иначе?       Разочарован был еврейский раб тем, что осознал.       — Желаю я свободу без гнета египтян, к мечте той поведет нас Моисей. А ты, любовь моя, просто знай, что кара господа - угроза для тебя. Наивен был я, думая о том, что мне дарована любовь твоя.       Он отвернулся и решительно ушел, а сын фараона так и остался стоять на месте. Смотрел он в спину того, кого так любил, порывался его остановить, бросить все и умчаться за ним, сказать о том, что любит, что сердце его отдано лишь Кайлу. Но принц не молвил и слова.       — Я продолжатель династии великой, а не безвольный раб, чтобы бродить по миру. Господа кары мне не страшны, а ты и сам вернешься. Я буду ждать, чтобы обратно принять тебя однажды.       В ту ночь тоска не покидала принца. Все думал он о Кайле и глаз не мог сомкнуть. Решив под утро вновь пойти к любимому, о самом главном ему сказать, на своем ложе он заснул, чтоб боле никогда уж не проснуться. Ведь кара в эту ночь настигла весь Египет, забрав всех его первенцев и погрузив всех в траур. И долго рыдал сам фараон над телом охладевшим наследника и единственного сына, которого он потерял от собственного упрямства.

******

      Кайл Брофловски выдохнул. Он без труда отыскал прикованного цепью в парке Картмана, облаченного в глупый костюм пасхального кролика и измазанного кровью. Нет предела людской тупости, как же легко все поверили в чушь про какого-то еврейского монстра. Поверили настолько, что решили оставить Картмана жертвой для этого чудовища.       Кайл и рад был просто остаться в стороне, ведь Картман заслужил то, что получил, но все же он пришел ночью в парк, сломал кусачками цепь и привел Эрика домой. Сонная Лиэн смотрела на них с недоумением, но все же помогла избавить сына от костюма кролика. После она ушла спать, сказав Кайлу перед уходом захлопнуть дверь, а тот вытер лицо друга. Подумать только, ему стало искренне жаль Картмана.       — Не уходи, — шепнул вдруг Эрик. — Не уходи… Кайл…       Брофловски нахмурился, искренне не понимая, что к чему. Картман точно спал, но во сне твердил его имя. Разве это не странно?       — Ладно, я свое дело сделал.       Стоило уйти. Парень вспомнил о собственном одеяльце, которое теперь лежало под массивным телом Картмана. Может, лучше его забрать? Не хотелось, чтобы Эрик знал, кто привел его домой, освободив от цепи. Но подумать Брофловски не успел.       — Кайл! Нет, не уходи!       Картман закричал в голос и, неожиданно вскочив с места, распахнул глаза. Брофловски даже испугался, когда рука друга вцепилась в него, не позволяя отойти хотя бы на шаг.       — Эй, успокойся, жиртрест, — сказал он.       Картман оглянулся и не без труда понял, где он вообще находится.       — Я дома, слава богу. Все обошлось, — он уловил взглядом лицо друга. — Кайл, это ты! Как же я рад тебя видеть, Кайл. Мне такое приснилось… или не приснилось… Я не знаю, что это было, но это было так натурально, что я просто…       Брофловски вовсе не горел желанием его слушать. Хотелось просто вернуться домой и поспать уже.       — Это был сон, Картман, — сказал он. — Теперь ты дома и все хорошо. Спи, а я пойду.       — Нет! — должно быть, Эрик и сам испугался того, что повысил голос. — Не уходи, Кайл, умоляю тебя. Останься со мной.       Кайл решительно не понимал, что вообще происходит.       — Да успокойся ты. Я же сказал — все нормально, и ты в безопасности.       Его сердце вдруг екнуло, когда он увидел, каким взглядом на него смотрит Картман. Сколько же в нем было немого отчаяния и надежды.       — Ну пожалуйста, Кайл. Не уходи…       Что-то определенно было не так, но Брофловски слишком утомился от бессонной ночи, чтобы хотя бы попробовать понять, что именно. Он сам огляделся.       — Ладно, я останусь.       Эрик неуверенно улыбнулся.       — Спасибо, Кайл.       Когда он пододвинулся, Брофловски выдохнул. В самом деле, будь что будет. Он снял свою куртку, а потом ботинки и шапку. Нет ничего плохого в том, чтобы ночевать у друга, ведь так? Даже если этот друг смотрит на него настолько странным взглядом. Почти влюбленным. Почти, потому что Кайл никогда бы не поверил в подобную влюбленность.       Забравшись в чужую кровать, Брофловски ощутил, что Картман прижался к нему и провел кончиками пальцев по его рыжим волосам. Это был очень странный жест, но Кайл не стал ничего говорить. Он начал понимать, в чем дело.       — Знаешь, у меня такое чувство, что Бог каждому из нас дает второй шанс, — проговорил Эрик. — Даже если спустя пару тысячелетий. — Кайл не стал ничего на это говорить, а потому Картман продолжил: — Прости, что придумал эту чушь про жидокабру. Мне не стоило этого делать, я теперь понимаю, как плохо поступил.       Брофловски кивнул.       — Все нормально, Картман. Спи.       — Спасибо, что остался со мной.       Он перекинул руку через туловище Кайла. Это выглядело вполне интимно и совсем не по-дружески, но Брофловски повел себя так, будто и не происходит ничего необычного.       — Ага.       Картман перестал дрожать. Ему стало лучше, Брофловски это понимал. Он на самом деле понял куда больше, чем можно было подумать.       — Кайл?       Голос Эрика звучал тихо, почти сонно.       — Что?       — Песах самеах.       Брофловски ответил не сразу. Он сперва подумал, а потом тихонько положил свою ладонь на руку Эрика, что покоилась на его животе.       — И тебе счастливого Песаха, Картман.       Тот улыбнулся и спокойно заснул. Кайл некоторое время смотрел на его лицо, теперь такое безмятежное. Что бы там не осознал Картман, для него этот день явно был уроком. Он многое понял, и это хорошо. Брофловски и самому стало так спокойно на душе. Прикрыв глаза, он в скором времени заснул, слушая мерное дыхание Картмана.       Праздник Песах уже наступил.