Соционические зарисовки

На заявку: Достоевский | Есенин. Братья. Дост замечает за Есем любовь к женской одежде и переодеваниям. Страх за брата, бессонные ночи и неловкие попытки поговорить. «Идиот, какой же идиот!» - Данька в ужасе зажал рот рукой и съехал вниз по стене, как только за ним захлопнулась входная дверь. Он же знал, мать его, знал, что с Егором что-то не так. Чувствовал это буквально в каждом жесте, слове, в каждом неумелом уходе от вопроса. Брат умел врать, но только не тогда, когда его спрашивали напрямую. А на закономерные вопросы о девчонках шестнадцатилетний Гошка краснел и мямлил что-то невнятное. И ведь Данька даже заподозрил, что что-то здесь неладно. Вот только предпочел в итоге выбрать позицию наблюдателя и дождаться, пока брат сам не захочет с ним поделиться. Решил не лезть в душу, а ведь все оказалось серьезней, куда серьезней, чем можно было предположить. Только сейчас в голове у старшего брата начали складываться воедино мелкие детали, которым он раньше не придавал ни капли значения. И помада в уголке губ, которую Гошка, покраснев как вареный рак, поспешил стереть, а на добродушные Данькины подшучивания про предполагаемую подружку почему-то разозлился и, хлопнув дверью, ушел в свою комнату. И случайно найденный под кроватью нежно-сиреневый шифоновый шарфик, который уж точно не был предметом мужского туалета, и Гошкин секретер, который тот всегда закрывал на ключ и строго-настрого запрещал брату даже подходить к нему. А Данька, идиот такой и не подумал насторожиться. Не хотел придираться и ругаться, ну мало ли какие тайны могут быть у подростка? Вот и доосторожничался. В итоге все тревожные знаки просто пропустил мимо, не заметил, не придал значения, и сегодняшнее представление будто обухом по голове. В горле от страха першит, а перед глазами снова и снова, как в замедленной съемке эпизод из фильма ужасов: его Гошка, ещё пару лет назад бывший веснушчатым пацаненком, повзрослевший, но ещё не возмужавший, в коротком голубеньком платьице, с блеском на губах, и в белых ажурных балетках. По-девичьи тонкий и даже как-то по своему извращенно красивый, вот только на шее маленьким горбиком выступает кадык, а так может кто и за девушку бы принял, если в лицо не всматриваться. Что же он пропустил? Почему его брат из обычного пацана превратился в это?… Трансвеститы, так, кажется, их называют? Зачем, ну зачем Гошка занялся всем этим извращеньем? А ведь иначе и не назовешь. А главное, что теперь делать? К врачам, психологам, психиатрам? Можно, вот только сначала нужно поговорить. Гошка он ведь такой, напридумывает глупостей всяких, что он таким никому не нужен и лечиться отдали только потому что стыдятся… Ещё бы знать, как подступиться. В итоге, Даня решил подумать до вечера о том, как можно было бы этот разговор начать, и о чем вообще говорить. *** От любования собственным отражением Гоша очнулся только к вечеру, и то исключительно потому, что, зная себя, завел будильник на телефоне. Иногда он настолько терялся во всех этих переодеваниях, что попросту забывал о времени, и в себя приходил как раз в тот момент, когда слышал, как скрежещут в замке ключи Даньки, пришедшего с работы. Благо брат никогда не шел первым делом в его комнату, но все равно риск был велик, потому Гошка предпочитал заканчивать собственные игры с переодеванием хотя бы за полчаса до прихода брата и встречать его уже полностью выйдя из образа. Спроси его кто всего пару недель назад, Егор и сам не сказал бы, зачем идет на такой риск. Почему в свои шестнадцать вместо того, чтобы, как все пацаны заигрывать и гулять с девчонками, играть в компьютерные игры и бухать по подъездам, он тайком покупает женские платья и туфли, а потом переодевается в них и красуется перед зеркалом. Начиналось все, конечно, с мелочей. Сначала это было любопытство, как будет выглядеть его лицо с макияжем. У Гоши были тонкие, близкие к женским черты лица, но все же без макияжа его бы никто не перепутал с девушкой, а вот с косметикой он вполне мог сойти за, пусть и несимпатичную, со слишком квадратным подбородком и резковатым изломом бровей, но все же девицу. И это было весело, почти возбуждающе и пока что совсем не страшно, ведь это был всего лишь эксперимент, шутка, пусть и такая, которой не делятся со школьными друзьями. Страшно Гоше стало потом, когда невинная шутка переросла в почти потребность, когда легкое возбуждение переросло в болезненное желание и странную одержимость собственным женским образом. Гошка подолгу рассматривал собственные тонкие запястья, украшенные массивными браслетами, отчего руки выглядели хрупкими и какими-то беззащитными, часами вертелся перед зеркалом, стремясь запомнить, как выглядит его тонкая талия, затянутая в корсет платья. Правда, плечи были чуть-чуть широковаты, но через какое-то время Гошка понял, как это удачно скрыть определенным фасоном рукавов, а слишком узкие бедра компенсировались подъюбником. В конце концов, ему удалось создать образ настолько близкий к женскому, насколько это было возможно, и теперь, наблюдая в зеркале не собственное отражение, а высокую, хрупкую девушку, Гошка возбуждался неимоверно, и то, как это попахивало нарциссизмом или даже аутофилией пугало почти до дрожи. Ровно до того момента, пока Гошка не понял, что в своих фантазиях представляет не просто себя в женском образе, а кого-то, кто ласкает его в таком виде. И тогда впервые в его эротических фантазиях появились сильные и далеко не женские руки, которые отнюдь не были нежными и чуткими. Они причиняли боль, хватали за тонкие запястья, оставляя синяки, ограничивали в движениях, связывали, но никогда не переступали грани, где боль перевешивает удовольствие. Конечно, это были всего лишь фантазии, причем не вполне здоровые для шестнадцатилетнего парня, Гоша и сам осознавал это, но он уже так глубоко погряз во все эти извращения, что новость о собственной не вполне традиционной сексуальной ориентации и склонности к мазохизму стала почти облегчением, по сравнению с возбуждением от собственного отражения. Сейчас же Гошка понял, что во всем этом переодевании его возбуждал скорее не свой образ, а принятия на себя женской роли, собственная хрупкость и беззащитность в отражении, которая неосознанно наталкивала его на мысли о насилии и причинении боли. Гоше даже легче задышалось, когда он наконец смог осознать этот сложный механизм ассоциаций в собственной голове. Вот только остановиться он не мог. Нет, Гоша, конечно, знал о наличие специализированных клубов, для таких же как он, но пойти на воплощение своих сексуальных фантазий в жизнь пока был не готов, а такую желанную разрядку мог получить только этим извращенным способом, потому он продолжал эти «игры в принцессу», как он сам их про себя называл. На этот раз скрип ключей в замочной скважине прозвучал как раз вовремя, когда Гошка стоял в ванной, смыв с лица остатки макияжа. Он даже успел убрать, и теперь Даня уж точно его не попалит, как в тот раз с чертовой недосмытой губной помадой. Впрочем, брату похоже было не до Гошкиных тайн. Данин вид как-то сразу насторожил, тот выглядел бледным и дерганным. Что такого могло случиться на работе, что спокойный и уравновешенный брат так впечатлился и даже на приветствие всего лишь вяло что-то промямлил, а не, как обычно, с искренней заинтересованностью спросил, как прошел Гошкин день? Не нравилось Егору это состояние. В конце концов, дождавшись удобного момента, он выловил брата на кухне, когда тот, глядя нечитаемым взглядом в окно, потягивал чай из кружки. - Дань, что случилось? – начал Гоша, пытаясь заглянуть брату в глаза. Старший будто намеренно отводил взгляд и это даже немного пугало. Даня никогда так себя не вел раньше, даже когда его бросила любимая девушка, с которой он встречался полтора года. - Ничего, все в порядке, - быстро пробормотал брат. Даже слишком быстро, обычно так торопятся только когда врут. А врал Данька неумело. - Ну я же вижу… Ты специально хочешь заставить меня волноваться, или это ты так ненавязчиво намекаешь, чтобы я не лез не в свое дело? Даня вскинулся от такого несправедливого обвинения: - Да причем тут… - и только встретившись наконец с глазами Егора и увидев в их глубине искреннюю озабоченность, решился заговорить о том, что, возможно, навсегда рассорит их с братом. По крайней мере, прежними отношения уж точно не будут. – Нам нужно поговорить. - Я слушаю, - серьезно отозвался Гошка, где-то в животе которого зарождалось неприятное предчувствие. - Сегодня днем, когда я ушел на работу… - Данька замялся, буквально заставляя себя закончить предложение. – В общем, я забыл кое-какие бумаги, и мне пришлось возвращаться от самого метро. - Да, и что?…- договорить Егору не дала внезапная догадка. «От самого метро» это минут через сорок не меньше, значит Данька пришел уже после того, как он… Боже… Гошка спрятал заалевшее лицо в ладонях и тихонько застонал. Он так и знал, что рано или поздно все этим и закончится, так и знал, что все эти игры не доведут до добра. Егору страшно было оторвать руки от лица, взглянуть брату в глаза и увидеть там презрение и омерзение. Или нет, даже не так, это ведь Даня, он на такие чувства способен едва ли, скорее уж разочарование и грусть. Черт, лучше бы он злился и бил посуду, чем так… - Ты ведь все видел? – пробормотал Гоша, только чтобы не молчать, и продолжил, не дожидаясь ответа: - И что теперь? Осуждаешь? Ненавидишь? Мерзко, наверное? Конечно мерзко, блин, о чем я вообще? Кому бы мерзко не было?.. Когда его брат такой… Такое, – слова прервал горький смешок, Егор и сам не понимал, что сейчас несет. Что-то вроде защитной реакции, наговорить о себе гадостей побольше, и тогда, что бы брат сейчас не сказал, больнее уже не будет. - Замолчи! – едва заметно повысил голос Даня, но Гоша, непривычный к такому тону у брата, действительно умолк. – Я не хочу ничего этого слышать. Выкинь из головы эту дурь. Если ты действительно считаешь, что именно отвращение я испытываю по отношению к тебе, то ты просто идиот. У меня слов нет, как у тебя ума хватило додуматься до такого? Я что когда-то давал повод считать себя ханжой? Вел себя так, чтобы ты подумал, что я готов отказаться от тебя только потому, что ты не такой как другие? - Нет, - еле слышно пробормотал Гоша. Ему вдруг стало действительно стыдно, что он, пусть не со зла, но все же выставил брата в своих словах каким-то бесчувственным и высокомерным ублюдком. Даня таким не был, он был понимающим, чутким, иногда нерешительным и самым терпимым из всех, кого Гошка знал. Хвала за это небесам. – Прости, несу чушь какую-то. - Это ты меня прости, - устало выдохнув, ответил Даня. Егора поразило насколько надломленным и грустным прозвучал голос брата. – Нужно было сразу начать разговор с этого. Дело не в том, что мне противно, или я считаю тебя каким-то уродом. Просто мне страшно. Гош, правда, страшно, я не знаю что делать. Я бы хотел оставить все так как есть и не трогать тебя, но ты ведь понимаешь, что это уже выходит за всякие нормы? Это нездорово, понимаешь? Я тебя любым люблю, но кроме меня ведь и другие люди есть. А они не примут и не поймут. И мне боязно даже подумать, что может случиться, если кто-нибудь про это узнает. Гош, я тебя прошу, умоляю просто, давай сходим к врачу. К психологу или я не знаю, кто там ещё этим занимается? Гоша уставился невидящим взглядом куда-то Даньке за спину. С одной стороны, он был благодарен брату, что тот не отказался от него. Не плюнул, философски отметив про себя, что, дескать, в семье не без урода. Нет, Даня остался рядом, хотел помочь. Но, с другой стороны, он, также как и все, воспринимает его переодевания как некую страшную болезнь и дикое извращение. Нет, Егор и не ожидал, что брат сможет адекватно принять его увлечения. По крайней мере такие , но в тоже время слышать, как о тебе говорят, словно ты калека или неизлечимо больной было неприятно. Даже если так оно на самом деле и было. Нет, все-таки даже такой терпимый человек, как Данька никогда не сможет понять его наклонностей. А потому знать о них брату совершенно не обязательно. Зачем рассказывать, если он просто-напросто не поймет? Делать больно и себе, и ему? Чушь, кто сказал, что ложь во благо все равно ложь? Наверное тот, кто никогда не оказывался в ситуации, когда ты либо солжешь, либо причинишь боль родному человеку. - Дань, да не волнуйся ты так, я ведь просто баловался. Это несерьезно, что-то вроде игры. Ну хочешь, я сейчас же все эти тряпки выкину? Ну правда, чушь все это, не накручивай себя так… - Гошка светло и по-доброму улыбнулся. Его голос звучал искренне и убежденно, не потому, что он был уверен, что говорит правду, а потому, что не сомневался в том, что правильно поступает. - Слава Богу, Гош. Ты даже не представляешь, как я перепугался за тебя, – облегчение читалось на лице у брата заглавными буквами. Кажется, Данька поверил сразу, ну или, по крайней мере, сделал вид, что поверил. - Не волнуйся, Дань, я уже взрослый мальчик, разберусь со всем. И насчет баловства этого не переживай. Я это брошу. Ну правда, глупо же, я как-то раньше об этом не задумывался, только сейчас понял, – ещё никогда Егор не врал так вдохновенно. Впрочем, платья он действительно выбросил, и «играть в принцессу» прекратил. Потому что, ну в самом деле, глупо же, пора взрослеть. А вот в том, что Данька после всех этих потрясений все-таки сможет принять его сексуальную ориентацию, Гошка почти не сомневался. Это ведь уже вроде как давным-давно официально не считается заболеванием? И волноваться не о чем. А Данька же не гомофоб какой-нибудь. Ему как-то плевать с кем брат спит, главное, чтобы счастлив.