***
Наутро Маринетт проснулась жутко не выспавшейся. Все из-за кошмарного сна, который, как она считала, отражал ее реакцию на внезапный визит Кота минувшей ночью. В этом сне она была на прекрасном балу, как в средневековье: огромный зал с большими окнами и небосводными потолками, расписанными иллюстрациями небес и ангелов, множество гостей в роскошных нарядах, прекрасные дамы в длинных пышных платьях и их кавалеры в изысканных фраках, сплоченно танцующие вальс. Маринетт же не выбивалась из общего вида и тоже была в прекрасном голубом платье. Ей очень нравилось находиться здесь: люди вокруг танцевали, величественность зала, где играла живая музыка, захватывала дух. Оказаться на подобном мероприятии - большая роскош. - Маринетт, - окликнул девушку откуда-то голос ее подруги - Альи, которая была среди танцующих, - почему ты не танцуешь? Девушка не могла найти в толпе свою подругу, сколько бы она ни пыталась разглядеть ее в лицах незнакомцев. Все вокруг как будто бы вихрилось, и у нее почти закружилась голова. Однако у всех этих людей буквально не было лиц! Будто манекены из магазинов с бальными нарядами ожили и явились сюда. А было ли лицо у самой Маринетт? "Где их лица?" - подумала девушка. Тем временем музыка как будто начала плавиться, она стала звучать мрачнее. Толпа сгущалась, все танцевали плотнее друг к другу и, как ни странно, не мешали двигаться другим парам. Еще чуть-чуть и они все превратятся в единую массу. Девушка начала паниковать. Безликие фигуры как будто хотели раздавить ее, зажать, чтобы та задохнулась. - Маринетт! - эхом раздалось с другого конца зала. - Маринетт, я здесь! Иди сюда! "Адриан..." - пронеслось у нее в голове. Все как будто в эфире, все звуки были приглушенными. После этого она стала пробираться сквозь толпу, которая все продолжала танцевать. Было тяжело, такое чувство, будто девушка бежит в воде. Как бы она ни старалась, продвижения были ничтожно малы. Она бежала столько, пока в какой-то момент не увидела лицо Адриана, который тянул к ней свою руку. Это была ее надежда. Однако внезапно Маринетт потянуло назад. Адриан выкрикивал ее имя. Тогда девушка решила посмотреть назад, чтобы узнать, что тянет ее обратно в толпу, и ошалела, увидев Кота Нуара в черном фраке, повернутого к ней спиной и схватившегося за ее кисть. Куда он ее тащит? Что ему нужно от нее? Она просто хотела спасения! Тот, видимо, почувствовал ее взгляд и повернулся к ней, чтобы подмигнуть. На его лице была черная маска, из которой проглядывали изумрудно-зеленые глаза со зрачком-щелкой, полуприкрытые веками, что показывало все его спокойствие и вальяжность. Даже во сне его нахальная улыбка не сходила с губ. Его голос звучал отчетливо и громко, не так, как все остальное в этом зале до этого: - На такое светское мероприятие можно было бы прийти, не потеряв свою одежду, миледи. Мне, право, приятно, но это, знаете ли, не культурно. - И снова отвернулся, не забыв высокомерно усмехнуться. "Что он имеет ввиду? - подумала Маринетт, нахмурившись. - Я же..." Тогда она посмотрела вниз и обнаружила, что на ней действительно нет никакой одежды! Кот Нуар тащил ее голую через весь зал, который к этому моменту был уже пуст: растаявшие манекены куда-то пропали - к выходу, который поглощал всякий свет, будто это был не дверной проем, а черная дыра. Парень неумолимо вел свою напарницу в эту дыру, за которой стояла неизвестность. Что с ней там будет? Когда Кот исчез в черном проеме, брюнетку продолжало засасывать в эту темноту. Тогда она проснулась.***
Маринетт резко открыла глаза, но продолжала лежать. Она слышала, как часто бьется ее сердце, и чувствовала жар и пот по всему телу. Дыхание сбилось, и брюнетка пыталась захватить ртом как можно больше воздуха. - Это всего лишь сон, - прошептала Маринетт. - Всего лишь страшный сон... Она посмотрела на время: уже было утро, когда родители начинают свой рабочий день в пекарне. Маринетт решила встать, по крайне мере, сесть в кровати. Она обнялась руками за поджатые ноги и смотрела в одну точку, обдумывая свой сон. Субботнее утро началось позднего рассвета. Красное солнце, выходящее из-за горизонта, было единственным теплым элементом на осенней картине холодного, утреннего Парижа.