Крайняя точка

Когда Коннор собирался спуститься в архив в прошлый раз, Гэвин попытался остановить его. Он до сих пор помнит их разговор и драку в деталях, слабую попытку Гэвина преградить ему путь, Коннор тогда легко отмахнулся от этой попытки. Сейчас никого нет рядом — во всем участке тихо, рабочий день окончен, ни голосов, ни звука приближающихся шагов. Очень жаль — потому что именно сегодня, пожалуй, Коннор нуждается в том, чтобы его остановили. Но никто не появляется. Коннор толкает знакомую дверь и спускается вниз по лестнице, его шаги кажутся ему необычно тяжелыми, шаткими, хотя короткое сканирование не выявляет никаких ошибок в опорно-двигательной системе, и все же его так шатает, что приходится опереться рукой о стену. Он повернет назад, если Хэнк позвонит ему, но Хэнк не позвонит — Хэнк, должно быть, спит на полу, а может быть, на диване, если успел до него доползти. Обычно Коннор помогает ему, когда Хэнк прикладывается к бутылке и не успевает вовремя остановиться, — укладывает в постель, подставляет таз, мокрым полотенцем вытирает лицо, но в этот раз что-то пошло не так, и Коннор оказался в архиве. Он столько раз просил Хэнка перестать — сначала потому, что эти случаи мешали их совместной работе; а потом, когда все его миссии канули в небытие и стали лишь частью жизни, полной, неожиданной жизни, которую он хотел бы провести с Хэнком всю, вдруг оказалось, что Хэнк, кажется, не разделяет этот взгляд. Как бы Коннор ни старался, Хэнк все равно нуждается в алкоголе, чтобы забыть старую потерю; Коннору кажется, что он исчерпал способы изменить это — и не так уж у него было много этих способов, ведь он до сих пор так мало знает о человеческой душе. Все его старые программы оказались абсолютно никчемны. Коннора оказалось недостаточно, чтобы помочь Хэнку по-настоящему. Когда он думает об этом, уровень его стресса почему-то медленно, но неумолимо ползет вверх, как столбик термометра в жаркий день. Коннору жаль Хэнка, у которого не получилось повернуть назад; но это не только сострадание, а что-то более эгоистичное, раньше совсем не свойственное андроидам. Его оказалось недостаточно; он мечтал о гораздо большем, но не смог стать даже заменой; наверное, он упускает что-то важное. Хэнк так и сказал ему — ты не понимаешь, ты ничего не понимаешь, повторял он, пока Коннор пытался разжать его пальцы, сомкнувшиеся на стеклянном горлышке. Уж прости меня за то, что пытаюсь облегчить боль. Вот что еще Хэнк сказал ему. Коннор знает, что он говорил, разумеется, не о физической боли. Ему не знакома мигрень или боль от сломанной руки, но одновременно с этим ему кажется, что боль Хэнка он понимает гораздо яснее: иногда ему кажется, что тириумный насос работает с перебоями, но диагностика не выявляет ошибок, и тогда ему хочется переубедить глупый алгоритм, руками открыть свою грудную клетку и отыскать эту странную поломку, которую почему-то так тяжело обнаружить. Сейчас это чувство настолько сильно в нем, что он почти готов взять одну из бутылок Хэнка и отпить, чтобы проверить — вдруг поможет? Но спиртовой раствор может убить его, его тело приспособлено поглощать лишь тириум. Тогда он вспомнил об одном из вещдоков, хранящихся в их архиве. Недавно они изъяли у наркодилеров очередную партию красного льда. Красный лед производится из тириума. Может быть, с его помощью Коннору получится испытать то, чего так упорно пытается достичь Хэнк — и тогда он поймет, наконец-то поймет, а если повезет, то избавится от боли тоже, хотя бы на время. Какая-то рациональная его часть, до сих пор не уснувшая вечным сном, пытается достучаться до него, ведь он собирается грубо нарушить один из самых важных пунктов своего существования, он собирается причинить себе вред, запрет на саморазрушение прописан в его коде, но теперь этого недостаточно. Нельзя быть тем, кем ты не являешься; значит ли это, что обходная лазейка всегда была спрятана внутри? Коннор больше не знает, кто он и чего он может ожидать от самого себя. Может быть, красный лед предложит ему не только избавление, но и ответ. Коннор быстро вводит пароль, и сейф открывается, являя ему запечатанный сверток. Он попробует только совсем немного и не оставит следов — ведь его пальцы не оставляют отпечатков. Сверток легко поддается, и он видит внутри несколько красных крупиц. Красный лед испаряют и вдыхают, Коннор знает это, но у него нет нужного приспособления — не исключено, что судьба дает ему шанс уйти, и если повезет, все вернется на свои места. Коннор поднимает одну из крупиц на кончике пальца. Красный лед выделен из тириума, а Коннор способен поглощать тириум напрямую. Он подносит крупинку ко рту и кладет себе ее на язык. Сначала он не чувствует ничего, а потом его рецепторы взрываются целой россыпью сигналов, их так много, что они путаются друг с другом, и Коннор не понимает, что он чувствует. Впрочем, это состояние больше не ново ему. Он понимает только, что красный лед по вкусу совсем не похож на тириум. Красный лед — совсем не тириум. Наверное, он совершил ошибку. Когда он поднимается наверх, лестница извивается под его ногами и кажется длиннее, гораздо длиннее, чем он помнил; а потом он осознает, что продолжает спускаться, слепо шарит и вертится вокруг своей оси, нащупывая нужный путь. Выбравшись из архива, он ложится животом прямо на пол; у него достаточно энергии — формально, но одновременно почему-то нет сил. Гироскоп, наверное, отключился первым — пол кажется ему похожим на вязкую жидкость. Так чувствует себя Хэнк после выпивки? Поэтому ли Коннору приходится помогать ему? Но как же избавление от боли — может быть, нужно подождать? Он ждет, ждет терпеливо, сам уже не зная чего; но умиротворение не приходит, только наоборот, ему кажется, что-то распирает его изнутри, колючее и большое, как инородный предмет в вентиляционной системе — горячий, расплавленный, он толкается, причиняя боль уже физическую; по крайней мере, Коннор так интерпретирует это чувство. Теперь ему по-настоящему больно. Значит ли это, что раньше было не по-настоящему? Внимание: контаминация тириума 5%. Эти слова зажигаются перед его внутренним взором. Рекомендуется очистка. Он отравил себя. Раньше, когда он был просто послушным андроидом, он ни за что не совершил бы такой вопиющей глупости, продиктованной той бурей, которую родила девиация. Раньше ни один вид боли не был ему знаком. Может быть, ему пора сожалеть о прошлых временах? О тех временах, когда он не умел, собственно, сожалеть? Он ползет вперед, в сторону офиса — на случай, если кто-то все-таки появился, забыл зонтик или просто решил поработать глубокой ночью. Но там, конечно, нет ни одной живой души. Живая душа. Какие странные слова, Коннор смакует их, но они вдруг начинают отдавать чем-то горьким. Живая душа — это не про него. Это не про таких, как он. Горечь заполняет его, он чувствует ее на своем языке. Он вдруг понимает, что чувствует ее на самом деле — что-то сломалось внутри него, и ротовая полость наполняется какой-то дрянью, заполняет его рецепторы, над которыми так часто смеялся Хэнк, наигранно отворачиваясь, когда Коннор лизал очередную пробу. Он пытается сплюнуть и видит голубые капли. Внимание: контаминация тириума 8%. Коннор жалеет о каждой секунде сегодняшнего дня, но уже слишком поздно. Он допустил смертельную ошибку — как теперь все исправить? У него должен быть какой-то алгоритм. У него должен быть алгоритм на все случаи жизни; но, как оказалось, прежде он ничего не знал о жизни, теперь он слаб и неподготовлен, беспомощная груда металла. Ему нужно позвать на помощь. Он понимает это очень отчетливо и так же отчетливо он понимает, что не может позволить никому увидеть его, узнать, что он натворил. Он украл вещдок из архива, он испробовал на себе вещество, строго запрещенное законом. Если об этом узнает капитан Фаулер, то немедленно лишит его полицейского значка. Коннору нужен этот значок, символ признания и равенства, он не может его потерять. Если об этом узнают остальные, его будут презирать. Он будет андроидом, недостойным человеческого уважения. Внимание: контаминация тириума 22%. У него странно подрагивается лицо и клацают зубы, и он не сразу понимает, что плачет. Хэнк, он может позвонить Хэнку. Перед Хэнком ему будет стыдней всего, но одновременно только Хэнк простит его, не будет осуждать слишком сильно. Но Хэнк, наверное, не возьмет трубку. Он не услышит телефон, а если и услышит, не будет отвечать, не сейчас. Внимание: контаминация тириума 36%. Опасность перегрева. Нарушение функции биокомпонентов #w009 и #z765. Выбора нет. Он не хочет умереть так нелепо, при таких ужасных обстоятельствах, так и не помирившись с Хэнком, так ничего ему не рассказав. Он все-таки звонит ему, и тот отвечает через мгновение: — Коннор? Где тебя носит?! Возвращайся… пожалуйста. Нам нужно поговорить. — Я не могу… — с трудом выдавливает Коннор. — Не могу… — Не злись на меня, просто возвращайся. — Нет, я правда не могу, — Коннор задыхается, тириум снова оказывается у него на губах. — Хэнк, помоги мне… — Где ты сейчас? — Хэнк звучит деловито, в его голосе уже нет и следа расслабленного подпития. — Просто скажи, где, и я заберу тебя. — Наш участок, — Коннор вяло думает о том, что Хэнку нельзя вести машину в нетрезвом виде — он может покалечиться сам или покалечить кого-то другого, но прямо сейчас ему так нужна помощь, что эта нужда пересиливает все остальное. Хэнк не спрашивает, что случилось. Не спрашивает, что Коннор забыл в участке среди ночи. Он вешает трубку, и соединение прерывается, и Коннор снова один, он слышит своё громкое, надсадное дыхание, которое не может контролировать — это вентиляционная система пытается справиться с неожиданной нагрузкой перегрева, пытается спасти его тело, которое он сам почти уничтожил. Если Хэнк не успеет и найдет его отключенным навсегда, то снова вернется к алкоголю, а это будет значить, что Коннор своими руками соединит концы порочного круга, усугубит то, с чем пытался бороться. Этого нельзя допустить. Внимание: контаминация тириума 60%. Тириум заполняет его рот и стекает по подбородку. Система не видит протечку. Нужно было сказать, чтобы Хэнк захватил упаковки тириума — они всегда хранятся в холодильнике в их доме… доме Хэнка?.. или все-таки их доме?.. Но теперь уже поздно — Хэнк наверняка уже сел за руль. Нельзя отвлекать его по дороге. Нельзя отвлекать. Коннор пытается подползти ближе ко входу, чтобы Хэнк нашел его быстрее, но ничего не выходит. Попытка переместиться только усиливает перегрев: Нарушение функции биокомпонентов #w009, #z765 и #г16. Контаминация тириума 71%. Пол медленно наползает на него, обволакивает и пытается погрузить в себя; Коннор понимает, что это всего лишь следствие повреждения его вестибулярного аппарата, но ему все равно жутко — уровень его стресса давно достиг выдающихся двузначных значений и продолжает расти, а стресс только ухудшает его состояние — Коннор понимает и это тоже. Понимание ничем не может ему помочь. Внутри него поднимается какая-то страшная волна, ему кажется, что все его биокомпоненты подняты на гребень этой волны и сдавливаются, сминаются, а потом из его рта выплескивается синяя струя. Активирован протокол самоочищения. Контаминация тириума 48%. Теперь его системы собираются избавиться от зараженного тириума самым простым и быстрым путем. Коннор не раз видел, как аналогичное происходило с Хэнком. Есть только одна проблема: в отличие от Хэнка, его тошнит собственной кровью, которая может закончиться очень быстро. Потеря шестидесяти процентов тириума грозит полным отключением. Коннор не хочет, не может отключиться сейчас. Хэнк хочет поговорить с ним. Ему нужен этот разговор. Он зажимает ладонью рот и изо всех сил пытается подавить новый приступ. Его система сопротивляется и заваливает его все новыми сообщениями об ошибках, которые он уже не может сознательно обработать, видя только одно, самое главное: Внимание: контаминация тириума 55%. Процент продолжает увеличиваться. Если Коннор не избавится от зараженного тириума, то это значение достигнет ста процентов, и тогда он, скорее всего, все равно отключится. Какой способ умереть более легкий и менее болезненный? Он пытается не думать об этом, а думать о Хэнке — как обычно, когда ему тяжело. Он всегда думает о Хэнке, когда ему тяжело. Внимание: контаминация тириума 67%. Лицо Хэнка медленно заслоняет эти угрожающие цифры, он вновь и вновь вызывает его из своей памяти, чтобы оно стало ярче, четче, живее. Что-то хватает его за плечо — чья-то рука, нет, не просто чья-то, а рука Хэнка, и лицо Хэнка перед его глазами теперь настоящее, реальное, а не просто образ. — Твою мать, Коннор, да что здесь случилось?! Коннор открывает рот, чтобы попытаться ответить, но из его горла вырывается только новая струя тириума. Хэнк что-то кричит ему, но Коннор не может сфокусироваться и разобрать слов. — Красный лед, — бормочет он, тщетно пытаясь отплеваться. — Я попробовал… Прости, я не должен был… не должен был… Хэнк не обращает никакого внимания на его последние фразы, обстоятельства не интересуют его, он весь собирается, становится сосредоточенным, похожим на молодого копа с фотографии, которую Коннор так часто разглядывал украдкой. Но настоящий Хэнк всегда нравился ему больше. — Как это остановить? — спрашивает он. Если бы только Коннор мог это остановить. Внимание: контаминация тириума 65%. Процент зараженного тириума почти не снижается, а это значит, что Коннору нужно избавляться от него быстрее, и Хэнку нужно раздобыть где-то свежий, но Коннор не уверен, что у него хватит сил объяснить и попросить. — Я захватил это. Взял на всякий случай все, что было у нас в холодильнике, — говорит Хэнк и чем-то трясет перед его носом, и Коннор не сразу понимает, что это и есть пакеты с тириумом, их довольно много, а это значит, что, может быть — может быть, — он спасен. Он протягивает слабую, дрожащую руку, но Хэнк сам откупоривает пакет и подносит его к лицу Коннора, тот ловит губами соломинку и делает глоток; его мутит, но это нужно ему, он заставляет себя глотать еще и еще. Внимание: контаминация тириума 45%. Однако процент снова растет, медленно, но неумолимо, он только начал этот процесс, и от предчувствия долгого, почти бесконечного мучения Коннор жалобно стонет, слезы катятся по его лицу и быстро испаряются от жара; ему кажется, что даже его слезы теперь голубоватого оттенка. Тириум снова хлещет из его рта. — Мне нужно вывести зараженный тириум из системы, — из последних сил он пытается говорить внятно. — И разбавить его свежим. Это может занять… много времени… и много циклов. — Ничего. До утра еще много времени. Никто ничего не узнает, — мягко говорит Хэнк, отвечая сразу на много вопросов. Он прикасается ладонью к его лбу. — Ты горишь. Это тоже часть процесса? — Нежелательная, — Коннору с огромным трудом удается произнести это слово. — Нужно… остановить… перегрев. Хэнк исчезает так быстро, что ему кажется — все предшествующее было лишь миражом, глюком его программы, просто вырвавшемся на свободу желанием. Ему все еще чудится фантомное прикосновение ладони, он цепляется за это ускользающее чувство, пока что-то холодное и мокрое не возвращает его в реальность. — Давай-ка немного тебя остудим, — Хэнк поворачивает его голову из стороны в сторону, обтирая его лицо полотенцем из уборной. Коннор всхлипывает, и тириум вытекает из уголков его рта. Хэнк вытирает и их тоже. — Ничего, ерунда. Сколько раз ты тащил меня к унитазу, когда я забывался. Коннор смутно вспоминает, что именно это и стало причиной его бессмысленного поступка. Именно то, что Хэнк забывался слишком часто, и это уязвляло его, вызвало какой-то глупый протест. Он повел себя ничем не лучше Хэнка, на которого был так рассержен. И все-таки если бы не Хэнк… Коннор не обвиняет его. Наверное, уже нет. В его горле уже плещется новая порция тириума, и Хэнк осторожно толкает его, заставляет повернуться на бок. Коннор хрипит и кашляет, в нем работает экстренная программа — в обычное время, в отличие от людей, у него не появляется необходимости чихать и кашлять, а уж тем более выворачиваться наизнанку, это слишком ужасно ново и непривычно для него. Ему кажется, что от выплеснувшегося тириума поднимается пар. — Жаль, что мы не дома. Я бы зашвырнул тебя в ванную и окатил из душа, как ты меня тогда. Несмотря на грубоватые слова, у Хэнка очень ласковый голос. Жаль, что мы не дома, отдается у Коннора в голове. Жаль, что мы не дома. Действительно, жаль, что он не остался, что он оставил Хэнка и направился в участок вместо того, что немного подождать. Но он не мог. Не мог. Просто не мог; им двигало что-то странное, неучтенное, не заложенное при создании. Снижение объема тириума до 71%. — Еще, — просит Коннор, и соломинка снова оказывается у него между зубов. В этот раз пить оказывается еще тяжелее. Зачем пить, если скоро все это выльется наружу? Но семьдесят один процент — это слишком мало, он чувствует, как замедляются и останавливаются все его подпрограммы не первой значимости, он кажется сам себе медленным, вялым, заторможенным. Глупым. Но разве он не был глупым, когда пошел в архив? Раньше он никогда не был глупым. Он мог быть малоэффективным, недостаточно приспособленным, но глупым стал только после девиации, и почему Маркус не уставал повторять, что это благо? Снижение объема тириума до 84%. Контаминация 32%. Эти цифры все еще не внушают ему надежды на то, что он отделается так просто. — Прости, Хэнк, — говорит он. — Прости, я тебя подвел. — Ладонь Хэнка, увесистая и прохладная, все еще лежит на его лбу. — Ты попросил Фаулера сделать меня настоящим полицейским… дать мне значок, а я все испортил. Я… — Не волнуйся, никто не тронет тебя. Гэвин постоянно вытворяет какую-то дичь, а должность все еще при нем, а ты гораздо лучше него. — Коннору хочется улыбнуться, но он не может. Он улыбается мысленно. Раньше он так не умел. — Мне стыдно, — раньше так он тоже не умел, не умел чувствовать стыд. Ладонь Хэнка не двигается. Она держит его якорем. Она настоящая, она не может быть галлюцинацией, сбоем в его системе. От этой ладони, как от брошенного в воду камня, расходятся круги и покрывают рябью все то, что раньше прочно держало его на земле, однажды они стерли и Аманду, и ее темницу, похожую на сад. Наверное, Маркус все же знал, о чем говорил. Это действительно благо — и глупость, и стыд, и любовь, в которой он признавался Норт. Да, он определенно все знал. Но ему легко было говорить. Он любил не человека. Но за это Коннору почему-то не стыдно. Только грустно, что Хэнк не сможет ему ответить. Это еще одно новое чувство, с которым ему нелегко смириться. — Мне тоже, — говорит Хэнк. — Это я во всем виноват. Надеюсь, хотя бы это ты понимаешь своими светлыми мозгами. Это моя вина, Коннор! Я виноват перед тобой. Именно об этом я и хотел поговорить. Коннор хотел услышать именно это, ведь так? Он хотел услышать, как Хэнк раскаивается, как признает свою неправоту, но сейчас, когда Хэнк говорит с ним этим странным сиплым голосом, ему хочется отказаться от этого раскаяния. Новая судорога подступает, тириум теперь капает из его носа тоже. Хэнк снова заставляет его пить. Тириум, даже свежий, ничем не загрязненный, кажется отвратительным на вкус — это странно, раньше он проводил десятки анализов, определял его химические особенности, но никогда не задумывался о том, что у тириума есть вкус. — Сколько еще понадобится? — спрашивает Хэнк. — У меня осталось всего три пакета. Я могу быстро сходить в магазин. Кажется, за углом есть круглосуточный. Раньше Хэнк понятия не имел, где находятся магазины с деталями для андроидов. Это ради него, понимает Коннор. Он узнал и запомнил это ради него, Хэнк изменился ради него — по крайней мере, начал меняться, но для Коннора это было недостаточно быстро, он возжелал большего, забывшись, забыв, что оставался андроидом, всего лишь андроидом, просто… — Коннор, — вторая ладонь Хэнка ложится рядом с первой, теперь он обнимает его лицо и склоняется над ним, лоб и глаза Хэнка заполоняют все перед его глазами. — Ты должен держаться. Ты знаешь, что я не переживу, если что-то случится с тобой. Откуда он мог знать?.. Однако он знал — или надеялся на это. Как можно было надеяться на такое? Он всегда желал Хэнку только самого лучшего и одновременно тайно мечтал, что тот связан с ним так крепко, что отключение Коннора смертельно потрясет его. Это было невозможно, нелогично, такие мысли не должны были уживаться рядом, однако уживаются, и Коннор впервые ясно обнажает их. Это эгоизм, хотя андроиды должны быть лишены эгоизма. Эгоизма и желания быть не просто полезным, а персонально ценным. Снижение объема тириума до 91%. Контаминация 16%. Сообщения об ошибках напоминают ему о своей природе, а новая порция тириума, стекающая по подбородку, портит столь редкий момент. Но руки Хэнка все еще держат его. — Нет, не уходи, — вырывается у него, и он быстро добавляет: — Я хочу сказать, того, что есть, должно хватить… судя по моим показаниям. Хэнк ненадолго уходит и возвращается с заново смоченным полотенцем. Его холод успокаивает, но прикосновение руки Хэнка нравилось ему гораздо больше. — Ты правда съел красный лед? — вдруг спрашивает Хэнк. Кажется, что в его голосе должна таиться насмешка, но ее нет. Странно, впрочем, что Хэнк вообще заговорил об этом — наверное, понял, что жизни Коннора уже не угрожает смертельная опасность. Может быть, он хочет отвлечь его разговором. Может быть, он просто не может больше сдерживать в себе этот вопрос. — Прости, — повторяет Коннор. — Я… украл его из архива. Украл вещдок. — Плевать на вещдок, — очень непрофессионально отмахивается Хэнк. — О чем ты только думал? — Не знаю. О тебе. О нас. Я думал о том, что… не смог тебе помочь. И ты… не захотел помочь себе ради меня. И я вспомнил о красном льде, подумал, что, может быть, я смогу понять или хотя бы отвлечься, как ты. Это была логическая ошибка. Я уподобился тебе, одновременно желая, чтобы ты изменился… — Я изменился! — вдруг повышает голос Хэнк; это не злость, а какая-то свойственная ему горячность, очень редко показывающаяся наружу. Когда Камски пытался заставить Коннора застрелить Хлою. Или когда они говорили о революции. Или когда он убеждал Фаулера взять Коннора на работу в участок. Это почти всегда было связано с андроидами — совпадение? — Ты ошибаешься, ты даже не знаешь, что… — он осекается, его лицо подергивает странная судорога. Хэнк никогда не лжет. Если он говорит так, это значит, что Коннор и впрямь не заметил чего-то важного. Но только чего? Последний пакет с тириумом он уже в состоянии взять сам, Хэнк только осторожно поддерживает его донышко; у Коннора уже больше сил, чем было час назад, но по сравнению с собой прежним он кажется немощным, и остается надеяться, что это пройдет. Перегрев системы всегда дает много побочных эффектов — а уже сколько их дает попавший в нее красный лед, пока неизвестно. Хэнк помогает ему сесть. — Здесь есть камеры, — вдруг вспоминает Коннор. — Их не просматривают регулярно, но если по какой-то причине кто-то взглянет на перемотку сегодняшней ночи… у тебя… у нас будет слишком много проблем. — Никто не пересматривает эти чертовы камеры без нужды, — бурчит в ответ Хэнк; странно — но почему-то кажется, что это его совсем не заботит, вернее, не заботит именно то, что их могут раскрыть, что он может потерять работу. — А если кто-то заметит непорядок в архиве, то мы что-нибудь придумаем. Скажем, что прорабатывали версии и что-то там намутили. Неважно. Прежний Коннор в ответ на эти слова прочел бы целую лекцию о халатном отношении к работе. Контаминация тириума 2%. Новый Коннор был способен нарушить самые строгие правила. — Хэнк… — он не знает, что еще сказать. Хэнк помогает ему сесть и прижимает к себе. — Наконец-то я уже не боюсь обжечься. Теперь-то точно оклемаешься? Коннор молча кивает и прижимается лицом к его шее. От ворота старой рубашки до сих пор исходит запах алкоголя. Как узнать, что будет дальше? Как поменяет ход их жизни то, что здесь случилось, и то, что едва не случилось? Неужели все будет как прежде? Коннор хочет, чтобы все осталось по-старому, чтобы ничего не разрушилось, не развалилось, но одновременно мысль о том, что ничего, может быть, не изменится, приносит с собой необъяснимую печаль. Но Хэнк сказал ему, что изменился. Это должно многое значить. — Значит, я все-таки помог тебе? Хоть немного? — с надеждой спрашивает Коннор, и Хэнк качает головой. — Больше, чем ты думаешь. — Тогда почему… почему… — он не уверен, что имеет право спрашивать. Не после всего, что он сделал. Но Хэнк все понимает, и его грудь тяжело вздымается, а Коннор прижимается к этой груди на случай, если скоро Хэнк отстранится, и ничего подобного больше не повторится. — Коннор… — Хэнк долго молчит. — Скоро утро, и нам нужно быть в офисе, но я все же хочу вернуться домой. Он меняет тему и напоминает этим себя прошлого, вечно угрюмого, скрытного и неразговорчивого. Коннор часто сравнивает себя старого и себя нового, а теперь еще и нового и старого Хэнка. Они неуловимо связаны, старый Хэнк связан со старым Коннором, а новый Коннор — с новым Хэнком, но теперь все это смешалось. Хэнк помогает ему подняться. Коннора не держат ноги, бедренные шарниры будто бы вращаются во все стороны, куда им вздумается; он тяжело опирается на Хэнка, позволяет тому вести себя почти вслепую. Послушный андроид, которого ведут вслепую, и он позволяет себя вести. Что за нелепые мысли. Он уже не такой. И Хэнк всего лишь хочет привести его домой. Раньше андроиды жили в домах, но в этих домах они почти всегда были чужими. Ноги все-таки отказывают ему. Хэнк ловит его поперек груди и снова усаживает на пол, успокаивающе похлопывает по спине. — Ничего, ничего. Прости, мы никуда не пойдем. Останемся здесь. Просто, кажется, я не люблю проводить здесь ни одной лишней минуты. Коннор не знает, что там с «лишними минутами», но он знает, что с некоторых пор Хэнк приходит на работу вовремя и уходит вместе со всеми. Он и правда изменился, но почему-то этого тоже кажется недостаточным. — К тому же, здесь нужно убраться. Я помню, что эта штука быстро испаряется, но если ее увидят другие андроиды… нам придется писать очень много объяснительных записок, — Хэнк говорит таким будничным тоном, словно ничего особенного не случилось, и они просто опрокинули на пол ведро синей краски, но он давно знает этот голос. В этом голосе точно скрыто какое-то двойное дно, и Коннор хочет его знать. Он косится на пол. Тот весь испачкан тириумом, словно здесь с особой жестокостью расчленили несколько андроидов. Но это все его кровь, пусть ее часть задержалась внутри совсем недолго. Он истек кровью несколько полных раз из-за того, что ему было слишком тяжело смириться с обратной стороной медали, которую Маркус называл свободой воли. Это должно что-то значить. Это должно что-то поменять. Нечестно, если они просто забудут обо всем этом. — Ты обещал поговорить, — напоминает Коннор. — Пожалуйста… давай поговорим. Давай поговорим прямо сейчас. Но Хэнк молчит, и Коннор снова чувствует прикосновение того самого чувства, которое заставило его пойти в архив этим вечером. — Хэнк… — зовет он. Наверное, ему придется сказать первым. Наверное, не было никакого другого способа разговорить его. — Я люблю тебя. — Ему вдруг кажется, что это звучит очень глупо, и он торопится объяснить: — Я знаю, что это значит. Я уверен, что знаю, я говорил об этом с Маркусом, я… Хэнк все еще молчит. Коннор не понимает, означает ли это, что тот больше не позовет его домой. — Хорошо, что, скорее всего, ты любишь меня не за ум, — наконец говорит он. — Потому что сложно, наверное, полюбить такого идиота, как я. — Коннор не пытается спорить — не потому, конечно, что и правда считает Хэнка идиотом, из них двоих идиот лишь один, и это не Хэнк. Но Хэнк прав в том, что это не имеет сейчас никакого значения. — Старый дурак заставил сделать первый шаг жестянку, которая только вчера познала мир. И даже слово «жестянка» звучит совсем не так, как звучала бы, например, из уст Гэвина Рида — а, наоборот, неожиданно трогательно, тепло, но главные слова — другие, те, что его обрамляют. Чувство равновесия постепенно возвращается к Коннору, но он по-прежнему отчаянно цепляется за Хэнка — просто так, потому что хочет. — Старый дурак ни на что не надеялся и поэтому снова запил. — Недавнее отравление, должно быть, повредило процессоры Коннора — иначе почему ему так сложно понимать услышанное, угадывать, делать выводы? — Это и есть причина, Коннор. Только она. — Коннор откидывает голову. Выводы выводами, но сейчас он предчувствует, что будет дальше. — Ты уж прости меня. Я и правда… давно разучился. Отвык. Коннору все равно, разучился ли Хэнк или нет. Он все равно ничего не знает об этом, и каждое признание, каждый поцелуй кажутся ему лучшими среди возможных. Здесь есть камеры, мелькают в сознании его собственные недавние слова. Здесь есть камеры, и если кто-то увидит… то какая, в сущности, разница? Наверное, именно так — предположительно — должен был подействовать красный лед, который Коннор неосмотрительно положил себе на язык. Но, в конце концов, это сдвинуло все с мертвой точки, верно? Пусть это не оправдание, но Коннор больше не сожалеет; странная эйфория стирает эти сожаления. Именно за этой эйфорией, забирающей с собой всю боль, наверное, гонятся все те, кто покупает красный лед в переулках посреди ночи; но Коннор теперь точно знает, что избавление можно найти лишь другим способом, совсем иным.