перепили в унисон

В семнадцать хочется жить так, чтобы тебе завидовали; чтобы смотрели твои истории, сидя с мыслью 'я хочу с ним познакомиться'; чтобы лайкали все твои аватарки во вконтакте и фотографии в инсте; чтобы просто считали крутым. Арсений сидит на квартире своего одноклассника с бутылкой вина в руке, вокруг скачут пьяные тела, пока в его голове бьётся чёткое — не круто. Совершенно. Стыдно даже, что он сюда явился. Его не шатает из стороны в сторону, ему не хочется творить полную хуйню, он выпил не настолько много. Единственное, что присутствует и мешает, — головокружение и несильная тошнота. В помещении душно и всё в дыму — от обычных и не очень сигарет. Он не отметает факта того, что здесь даже кто-то курит траву. На балконе людей много. Попов морщится, опираясь бедром о кухонный стол, на котором в тарелках лежат криво нарезанная колбаса, самый дешёвый хлеб из ближайшей 'пятёрочки' и гора пластиковых стаканчиков; экология отчаянно рыдает в стороне. Вино в руке явно лишнее, бутылка мешается и отчего-то тянет вниз, хоть и пуста наполовину (а может быть, наполнена, но внутренний арсов философ спит — ему совсем поебать на такие размышления в два часа ночи). Ощущение, что ты в каком-то ебаном фильме про подростков на максималках, — Попов даже усмехается с этой мысли, потому что, ебать, никогда бы не подумал, что окажется на подобной тусовке. Ещё бы найти свою любовь, понять, что тебе ничего с ней не светит, и от горя потрахаться с первым встречным, лишь бы заглушить свои ебаные душевные раны. Даже тошно от того, как бредово и глупо это звучит, Арс не является любителем настолько спонтанных действий, он скорее мастер слов невпопад и глупых касаний, всегда неловких для людей и него самого. Кстати о любви: Арсений не может с точностью сказать, что эти ёканья в его груди можно назвать этим словом, но человек, к которому он испытывает симпатию, точно присутствует сегодня здесь. Нет, к сожалению его матери, это не милая девочка, а его лучший друг. Даже не так — близкий человек, потому что 'друг' — слишком низкий ранг для того, кто фактически пережил всё дерьмо, что случалось в Арсовой жизни. Да, вот так банально, как оно и бывает, только бабочки в животе зашевелились лишь к одиннадцатому году их дружбы, относя в мозг импульсами одну простую истину: 'ебать, братишка, ты влюбился'. Но Попов с ними не согласен: разве можно слушать метафорических насекомых в своём желудке? Бред какой-то. Алкоголь сменяется обычной чашкой с холодной водой — пластиковые стаканчики идут стремительными шагами нахуй, Арс не хочет иметь с ними дело. Найти Антона хочется до зудящего чувства во всём теле, оно как будто долбит по голове, что это сейчас необходимо, иначе Попов просто не выживет. При каких-то чувствах всегда так происходит? У него просто впервые. Романтичная шастуновская натура ему известна слишком хорошо, чтобы понимать, что искать его нужно где-то на крыше; квартал старый и разъёбанный, всем давно глубоко плевать, висят ли ржавые замки на люках или были сломаны подростками. Конечно, если кто-то скинет свою тушу с девятого этажа вниз, то паника поднимется и всё закроется, но в таком районе, если честно, даже умирать стыдно. Ему подняться — один лестничный пролёт, на середине которого он понимает, что из квартиры вышел с чашкой в руках и не своей кофте — она кажется слишком знакомой. Возвращаться просто-напросто лень, поэтому остатки воды быстро осушаются, а предмет теперь висит за ручку лишь на одном среднем пальце левой руки. В случае чего можно разбить о чью-то голову, прекрасный предмет для самообороны. С чашкой в руке не особо удобно взбираться по хлипкой лесенке, но задача эта выполнима, через несколько тяжёлых вздохов он оказывается на крыше, где его бьёт холодным ветром. Здравствуй, апрель. Это и служит ответом, почему никто ещё не прибежал сюда вылизывать чужие лёгкие и что пониже. Даже смешно от того, что Антон действительно находится тут. Шастун до дикого ненавидит большие, особенно незнакомые, компании, но почему-то стабильно продолжает ходить на подобные подозрительные мероприятия без тамады, после сливаясь грустно покурить в сторонке. Удивительный человек, которому бы идти в драматурги — отлично получается, особенно с тяжёлыми вздохами, только не такими, как у Попова на лестнице, а обозначающими бренность бытия. Арсений подходит тихо, но Антон его замечает — сидит полубоком; поворачивает голову и растягивает губы в улыбке. На нём поповская куртка, купленная им себе на осень. — Прости, я взял, слишком холодно было, — он поджимает губы, уводя взгляд вниз, на тлеющую в длинных пальцах сигарету, которую парень, очевидно, докуривать не собирается; причиной этому послужил пришедший Арс, который сигаретный дым не переносит, но Шастун ему об этом не скажет, по крайней мере, не сегодня. — Ничего, — Арсений коротко смеётся, хоть и его мозг догоняет через пару секунд, что нихуя смешного в ситуации нет. — А я неосознанно украл твою кофту. Он кутается в чёрную ткань, которая ничерта не согревает. Чашка морозит руки, но Попов упорно делает вид, будто её нет и это лишь иллюзия его больного мозга; а может, он вообще в коме, и всё происходящее рисует его воспалённое сознание. Если это так, он никуда не хочет отсюда уходить. — А-а-а… — тянет Шаст, смотря на предмет в чужих пальцах, пытаясь найти подходящий вопрос. — Так и было задумано? Арсений снова смеётся — идиот, прекрати, — после потирая свободной рукой шею. Было бы неловко, если бы перед ним стоял другой человек, но перед ним Антон, который знает о больших глупостях, совершённых Поповым, поэтому такое — ещё обыденность. — Да, пожалуй. Не обращай внимания. Шастун согласно кивает, сделав серьёзное лицо. Ничего необычного, каждый день такое происходит, серьёзно: вчера Арс вышел выносить мусор в домашних тапочках, при этом ещё и разных, а после сушил их на батарее, потому что наступил в грязь и отстирывал с мылом. Попов вообще человек чудной, ему бы в юмористы — отлично получается делать глупости, будучи уверенным, что всё в порядке вещей. Антон будет смеяться громче всех — оба уверены. Правильным решением было бы предложить пойти домой или хотя бы в относительное тепло подъезда, но между ними гуляет молчание и ещё что-то, колющее куда-то в солнечное сплетение, но неопознанное. Арсению хочется его отогнать, как комара или мушку, но получается только сделать кривой и рваный шаг вперёд, больно прикусывая язык; крови не чувствуется, но всё равно неприятно. Антон тушит сигарету о свой кроссовок и кидает ту к ногам за неимением мусорок рядом. Теперь они смотрят друг на друга, скача глазами по лицу, будто взаимно пытаясь выискать что-то новое, ранее не замеченное. Арсений сначала думает, что за последний месяц Шастун слишком похудел и что с ним нужно об этом поговорить. Потом, что у того ресница под правым глазом, притягивающая к себе всё внимание. После — а о чём сейчас думает Антон? Что-то ещё в его голову не залетает, потому что он добивает расстояние в полтора шага между ними и, особо не думая, тянется к шастуновскому лицу, убирая ресницу. Антон вздрагивает, почти отшатывается и закрывает на три секунды глаза. — У тебя руки ледяные, — в итоге говорит он, пряча свои в карманы, находя в правом несколько монеток. — Извини, у тебя просто… — он отчего-то забывает все слова и глупо указывает пальцем себе на глаза, отчаянно надеясь, что Антон его поймёт. Неизвестно, понимает ли тот, но смеётся он искренне, щурясь и опуская голову вниз. — Я понял. Ты мог просто мне сказать, я бы сам убрал. Арсений кивает, и ему хочется стукнуть себя по лбу за такую глупость, но он не решается, потому что в одной из рук присутствует упорно игнорируемая чашка, которой по лицу заехать себе не хочется. Не потому что физиономию жалко, а потому что тогда Антон будет смеяться до икоты и слышно этот приступ истерики чайки будет всей улице — такое себе. Сказать что-то нужно до дрожи, физической и фантомной, потому что стоять истуканом, осознавая собственную глупость и разглядывая антоновскую улыбку, не хочется совершенно. Ничего в голове толкового не находится. — Сигареты закончились, — грустно изрекает Антон, смотря в пустую открытую пачку 'мальборо'. — Так купи новые. — Ага, на крыше же так много ларьков. Блять, дебил, — кричит проснувшийся Арсов философ. В ближайшем будущем ему стоит задуматься о количестве фантомных личностей в его голове, но точно не сейчас. Завтра. Определённо. — Почему домой не идёшь? — кардинально уводит тему Попов, выдыхая тёплый воздух на свои замёрзшие руки. Не помогает совершенно, но он не сдаётся, при этом начав покачиваться с пятки на носок. — Не хотелось тебя одного бросать. И неважно, что я сидел на крыше, формально я был всё ещё тут. — Но теперь я стою перед тобой, полностью готовый съебать отсюда. — Я не хочу. Мозг Арсения выдаёт ошибку, а взгляд уплывает в разряд 'глупый, как у обоссавшего тапки кота'. И почему это Шастун не хочет уходить, если на улице холод собачий и кто-то из них сейчас явно отморозит жопу, а это великая потеря, между прочим, не на чем потом будет сидеть и ничего не делать. Возможно, ему нравится потихоньку превращаться в ледышку на фоне развороченной мусорки и разбитых дорог. Вариантов, почему Шастун сказал именно так, очень много, и они слишком быстро накапливаются в голове, крутясь и в итоге образуя какой-то тайфун. Арсений надеется, что его мозги в этом эпицентре не превратятся в кашу. — Почему? — на то, чтобы догадаться просто спросить, понадобилось полторы минуты. Антон передёргивает плечами, то ли отходя от секундного сна, то ли пугаясь хриплого голоса Арса. — Потому что тогда нам придётся расходиться по домам, а я не хочу, — Арсений в ответ кивает, потому что эта фраза кажется логичной. Её смысл сквозь рой мыслей не прорывается и теряется где-то в суматохе до лучших времён, чтобы потом осознать через пару месяцев и скулить в подушку посреди ночи. — Я влюбился, кстати. Спокойно и непринуждённо. Антон этого слова и чувства не боится, даже не пытается завуалировать или поменять на синоним — говорит прямо, говорит глазами своими зелёными, смотря чётко на Арсовы губы. Ну, это для него чётко, потому что Попов тормозит и не улавливает, мёрзнет и хочет спать, из-за чего прячет свой зевок где-то в районе локтя. Шастун в своей манере вздыхает, откидываясь спиной на стену — тяжко. Больной укол то ли ревности, то ли разочарования приходит к Попову тоже с запозданием, из-за чего это чёртово место кажется самым подходящим, чтобы сдохнуть. Правда лишь морально. — В кого? — быстро облизывая свои губы (тупая идея), спрашивает Арсений. — В своего друга. — Конкретнее. — Имя на 'А'. Заебись диалог, думает Попов, хмуря брови. Он, конечно, не тупой, он, конечно, понимает, что про него, но нужной реакции не находится. Как-то это спонтанно и быстро, без душераздирающих диалогов и крутой музыки на фоне, а с лающими собаками вперемешку с завывающим ветром. Романтика — ебанёшься. И чё это Шастун типа не побоялся ему сказать, не думал: а вдруг Арсений его в пешее эротическое пошлёт? То есть Антон не ссыкун, получается, а Попов — очень даже, потому что отмазывался сам перед собой тем, что 'я не уверен, я не знаю, момент не подходящий'. А Шаст вот сказал в самом ебаном районе города, в котором, видимо, не больно и отказ получить, в который он ещё вряд ли вернётся и который не будет мусолить ему глаза, напоминая о разбитом сердце. Логично и умно. — И что это было? — уточняет Арс, чтобы наверняка, потому что чёрт знает этих драматургов, так накрутят, что никакой юморист ситуацию уже не спасёт. — Очень ебаное признание в любви, потому что я немного пьян и сильно хочу тебя поцеловать. Арсений ржёт, утыкаясь лбом в чужое плечо. Интересно-то как вышло, пиздец. И вроде сказать нужно, что взаимно, а вроде духа никакого нет, чтобы выдавить из себя хоть слово, получается лишь сотрясать воздух, хватаясь за антоновское предплечье. Шастун стоит, дыша куда-то в тёмную макушку, и порывается то ли убежать нахуй, то ли стукнуть Попова по голове. Смеяться всё ещё хочется, потому что неловко до покрасневших кончиков ушей. Ох уже эта подростковая влюблённость, подталкивающая на разного рода поступки и слова, которые можно прозвать глупостями, но очень приятными и нужными. Антон кладёт руку на Арсову спину и замирает, почти не дышит, бегает глазами по лицу напротив и будто бы решается, прыгнуть ли в это дело с головой или же оставить на потом. Попов желание чужое просекает сразу, отчего спешит отстраниться медленно и почти что аккуратно, лишь бы пацан не подумал, что он против. — Это всё очень… мило, но давай не здесь? Не то чтобы я боюсь, что нас увидят и прочее, просто место хуйня, не находишь? — Так ты не против? — А должен? Арсений всё ещё полный идиот, Антон всё ещё ничего толком не понимает, но почему-то улыбается во всю харю, по который не прилетел кулак — уже хорошо. Он немного рвано берёт чужую руку в свою и тянет на себя, пойдём, уводя с крыши. Не отпускает и в квартире, где среди невменяемых тел они идут на кухню — вернуть чашку, кстати, с медвежатами на ней. Рука у Попова холодная, но в шастуновской ладони нагревается, уменьшая контраст температур. На улице первые несколько минут Арс подрагивает от каждого шороха, потому что Антон — да, всё ещё его не отпускает, лишь сжимает чуть крепче. Это немного неудобно, Попов думает ещё три с половиной минуты, прежде чем расцепить их руки, чтобы нормально переплести пальцы. Выходит это, когда они стоят на светофоре, Шаст тормозит, потом прикусывает свою губу, пытаясь, видимо, решить: сделать вид, будто это абсолютно нормально или тихо повизжать в ворот Арсовой куртки, что всё ещё на нём. — Тебе ничего не будет, если ты в три ночи домой придёшь? — впервые за весь путь спрашивает Попов, когда они приближаются к своему кварталу — живут в фактически соседних домах, очень удобно. — Будет, но я хотел до утра в подъезде посидеть. — Дурак, — говорит, — с тобой останусь. Антон приоткрывает рот, чтобы возмутиться, сказать что-то на подобии 'ты не обязан' и 'иди домой', но в итоге лишь издаёт странный звук и поджимает губы, утыкаясь взглядом в асфальт. Арсений пропускает смешок, думая, что такой Шаст — это мило. Совсем без разницы, в каком подъезде сидеть, но они выбирают антоновский, пролёт между тринадцатым и четырнадцатым этажом, где на противно-зелёных стенах красуются их надписи маркером, которым пара лет. Не то чтобы они гордятся тем, что исписали стены, но это всё равно вызывает глупую улыбку, как будто это их место, где они всегда говорят о ерунде, прогуливая уроки и прячась от родителей. Шастун опирается спиной о подоконник и тянет бегунок на молнии вниз, расстёгивая куртку. Арсений стоит напротив, смотрит то куда-то в светлую бровь, то в окно сзади. Атмосфера здесь получше, поприятнее. Эдакая подъездная романтика. Жест Антона в тишине — странный, он вытягивает руки перед собой, смотрит на Попова и говорит тихое: — Иди ко мне. Арс отчего-то на секунду перестаёт дышать, после сдвигаясь с места, почти падая в чужие объятия. Просовывает свои руки под курткой, сцепляет на спине, тепло. Антон обнимает за плечи, дышит в висок и прижимает ближе, потому что просто хочется. Странный момент, когда оба понимают, что взаимно, что влюблённость есть у двоих, но ещё об этом не говорили, не переходили на новые уровни — такая тактильность, что сейчас между ними, кажется до невозможности нужной и к месту. — Я думал тебе сегодня сказать, что… — Арсений начинает и сразу же теряется между двумя словами, не зная какое выбрать, какого не испугаться и быть в нём уверенным, — что влюблён в тебя. Антон шумно выдыхает и чувствуется — улыбается во всё лицо. Арс тычется носом в шастуновскую шею, думая, что эта ночь может стать самой приятной ночью вне дома. Почти урчит, когда тонкие пальцы в кольцах зарываются в волосы у него на макушке, медленно перебирая. Это приятно, от этого слишком сильно щемит в солнечном сплетении. — Я могу теперь сказать, что ты мой? — закрывая глаза, на одном дыхании говорит Шастун, на секунду прерываясь. — Поцелуй и сможешь. Арсу просто… хочется. Он не целовался давно, со времён прошлой девушки (своих пятнадцати лет), где любви не было совершенно, а отношения чисто для отношений, потому что прикольно и семейное положение вконтакте можно поставить. А сейчас это прямо оно, где ёкает, торкает и тянет магнитом, после приклеивая на суперклей. Он бы никогда от Шаста не отлипал, так бы и дышал ему в шею, но тот сам отстраняет его, несильно потянув за волосы. По шастуновскому лицу так и видно, что он хочет спросить, подстебнуть каким-нибудь 'а ты хоть целовался', но в этом нет смысла, потому что знает, что да, сам же выслушивал потом все эти истории про бывшую. Он гладит Арсову щёку, вторую руку всё так же держа в волосах. Прикосновение слишком нежное, еле ощутимое. Попов прикрывает глаза, чувствуя как пульс немного сбивается — вроде ничего такого, а всё равно волнительно. Забытое, кажется, чувство ощущается новым — он с тем, в кого влюблён, не целовался. Да он и не любил, чего уж там. Антон не напирает, он просто… целует, а у Попова тянет под коленками, и он хватается за его плечо. Вроде стоит ровно и ещё не оказался на холодном полу подъезда. Через полчаса уже не так волнительно, Попов лезет сам, то запуская руки в светлые волосы, то сжимая пальцами чужую одежду, притягивая к себе. Шастун улыбается ему в губы, иногда несильно кусая за нижнюю. Поход на странную тусовку и разговор на крыше дома, с которого даже упасть стыдно, определённо стоил того. — Мы теперь встречаемся? — спрашивает Арсений, когда за окном начинает светать. Они сидят на ступеньках в обнимку, почти засыпая. — А ты хочешь? — тихо выдыхает Антон, поворачивая голову. — Хочу. Тишина в полминуты, за которые Попов успевает пожалеть о своём вопросе и ответе. — Тогда встречаемся. И лёгкий поцелуй куда-то в линию челюсти — тема закрыта, оспариванию не подлежит.