Treat me like that

— Прекрати идти за мной, Браун. Я уже сказал все, что хотел. — Невероятно красивый юноша втягивает шею, греясь о ворот горчичного свитера. Он не оборачивается на малышку Милли, которая выбежала вслед за ним из трейлера Калеба. Ребята как обычно дурачились за вечерней читкой сценария, как Вулфард, приняв траурный вид после пролистывания своего инстаграма, сообщил, что пойдет к себе. — Финн, ты чего такой грустный? — Она опускается на коленки возле кресла, в котором уселся коллега. Почему Милли Бобби Браун такая красивая? Скоро Финн спросит вслух. Почему у нее мягкие шоколадные волосы, огромные, почти оленьи карамельные глаза, и пахнет от нее всегда ванилью. Или зефиром. Или лакрицей. Как ароматный маленький десерт. Финна не тянет на сладкое, это почти аллергия. Но на Милли тянет. Пахнет всем, что она любит. Вулфарда она точно не любит. Говорит себе и ему, а потом, когда она засыпает у него на плече, ее губки складывают кубик за кубиком: «Финни», и парень забывает все свои обиды на нее. Ровно до следующего утра, когда она снова начнет вести себя, как новая Милли. Заносчивая и такая ужасно взрослая. Не получается у тебя, Браун, быть взрослой. — Ничего. — Отвечает лаконично, свернув присланный фаном восхитительный арт. Он всегда старался замечать фанатов, тем более, таких талантливых, но на картинке был реальный Финн, а не Ричи Тозиер, Майк Уилер, или Борис Павликовский. И реальная Милли. Та самая Милли Бобби Браун, которая научилась выкладывать провокационные посты в свой 27-миллионный инстаграм и флиртовать со всеми, кого видела. Работало безотказно же, правда. — Тебя что-то беспокоит, я же вижу. — Почему она снова смотрела на него с таким участием и беспокойством, как раньше? — Ты можешь рассказать, Финни... Она коснулась его руки кончиками пальцев. Когда Милли отшвырнула его мальчишеские чувства, пренебрежительно отвечая на интервью, а потом случайно наступила на один из осколков, Вулфард было кинулся ей на помощь. Но она разбила его. Ему было больнее отойти и не отзываться, чем ей - перетерпеть, пока затянется маленькая ранка. Губы Джейкоба Сарториуса или объятия Ромео Бекхэма, что на этот раз утешит Милли? Почему она, такая чистая, хочет вести себя так грязно. Хочет читать скандальные заголовки и строить из себя жертву. Или она на самом деле никогда не строила, никогда не играла? Как можно играть глазами невинного олененка? Так, как мастерски это проворачивала, словно тупой нож в спине Финна, Миллс. Прекрасная Миллс. Но не его прекрасная Миллс. Не Сарториус, не Бекхем никогда ей не обладали. Никто не обладал дочерью Сатаны, сотканной из тьмы и притворства, в обличьи ангела. В лице Милли Бобби Браун. Когда Финн сказал ей все, что думал, все, что вертелось на языке? Когда он понял, что сказал? — Ты - эгоистичная и лживая, Милли. От той бритой девочки с которой я познакомился в первый день не осталось ни-че-го! Ему было так больно. Ее глаза слезились, а ему было больно. Она рвано хватала воздух, стараясь унять рыдания, а ему становилось больнее. Она тихо спросила, почему Финн так считает. — Почему ты так ненавидишь меня, Финн? — Теперь ее правда почти не слышно, прямо как Вулфард и хотел, пока кричал на нее перед выходом с кастом. И еще до того, пока они завалили интервью без огненных комментариев Миллс он понял, что хочет, чтобы никто ее не слышал, кроме него. Чтобы никто не заговаривал с ней и не ловил ее широкую улыбку, кроме него. Он не хочет ненавидеть ее, но и любить не может. В руку Финна вцепилась девочка. Та самая девочка. Он вздрогнул. Пришлось обернуться. — Потому, что ты испортилась, Браун. Прекрати лезть ко мне и даже по имени можешь не называть. — Темноволосый брезгливо морщится и едва не отталкивает ее от себя. Почему она такая красивая? Сейчас, с красными щечками и носом, когда из уголков ее глаз капель слез, волосы спутаны, а руки цепко держат его рукав. Почему она привязана к нему, если ничего не чувствует? Почему она идет за ним, когда он велит оставить в покое? Почему она отпихивает гордость куда подальше, когда речь заходит о нем? Маленькое, почти на две головы ниже него, преданное создание, трясется от холода. Воздух влажный и холодный, липнет к ним, стоящим за трейлером друга посреди «городка». Финн, не задумываясь, что делает, снимает свитер через голову, оставаясь в одной футболке. Он заставляет Миллс разжать свои пальчики и натягивает на нее теплую кофту. Она смотрит за ним почти стеклянными глазами. — Спасибо... — Уголки ее рта опущены вниз, и при быстром дыхании из носа и приоткрытых губ вырываются дымчатые струйки пара. — Ты замерзла. — Констатирует факт Вулфард. Его руки и шея покрываются гусиной кожей, и Милли ловит взглядом этот бег мурашек за ворот белой футболки, делая шаг в сторону Финна. Никому из них сейчас бы и в голову не пришло разойтись по трейлерам. Они почти не говорили, ведь много лишнего уже было сказано, и много, еще больше, очень важного - упущено. Браун берет его широкие ладони в свои, малюсенькие на их фоне, и начинает растирать их, сгоняя покалывание морозного вечера. В зеркале её лица сверкнула не первая звезда. Уже ночи. Морозной ночи. Она не смотрела на него, а он смотрел жадно, захлебываясь и давясь этими мгновениями единения. Он медленно убирает выбившуюся от бега прядь волос из низкого хвоста. Милли подняла на него глаза, понимая что ей нравится, когда он молчит. Когда не говорит ей гадости и не велит убраться с глаз. Когда не поливает сарказмом и не заставляет покрываться пунцовыми пятнами. Когда было как раньше, когда они могли быть детьми, и не ощущали давления падкой на страсти публики. Когда в его почти черных, на фоне серой Атланты, глазах блестит знакомое ей чувство. Браун выпускает его руки из своих и просто бьет поддых, крепко вжимаясь в грудную клетку Вулфарда. Она так за ним скучала. Длинные и немного нескладные руки обхватывают спину Милли. Она привстает на носочки, но все равно дышит ему в шею, ложбинку ключиц, не столько отдавая, сколько поглощая терпкий ореховый запах. Знакомый, чужой и родной. Очень родной. — Прости меня, Милл. — Облегчает приносить извинения факт того, что Браун не видит его лица, а он может закрыться ее макушкой. — Я не должен был говорить этого... — Ты сказал правду. — Ее голос тонет в нем, но он разбирает нотки самовнушения. Финн никогда не хотел на самом деле ее обижать... — Это все - правда. Горячая от пульсирующей по венам крови шея ощущает пару капель. Сразу ясно - соленых. — Не правда, Милли-пай. Это не правда. — Она поднимает голову, проходя по выраженной челюсти, скуле, линии носа и россыпи рыжеватых веснушек вокруг. — Ты замечательная...А я...просто дурак, который просит твоего прощения. — Милли-пай? — Серебряных звезд, веселых звезд Миллс, становится больше. Каждое их касание рождает новую звезду. — Помнишь, как ты называл меня так? Всегда... — Помню. Они не разжимают рук за спинами друг друга, только Милли скользит выше, путаясь в черных, как ночное полотно, кудрях Финна. — Я так за тобой скучала. — Утыкается лбом ему в плечо. Она простила его. Продолжала сжимать его руки. И никогда не могла долго на него обижаться. — Я - больше, Милли-пай. — Он наклонился к ней так, что когда девочка подняла голову снова, едва не стукнулась о его лицо. — Извини. — Они вместе засмеялись, прислоняясь лбами друг к другу, не выпуская другого из судорожных объятий. В животах был звездопад. Нет места банальным бабочкам или певчим птицам. Вулфард ловил глазами каждую струйку пара, которая плавно выскальзывала из ее вишневых губ с каждой смешинкой. Браун провела по его щеке большим пальцем. Они уже не смеются. Он считает звезды в ее глазах, а она - его мелкие веснушки. Ей не стоило проводить кончиком языка по губе, слизывая дымку пара. Кто первым потянулся еще ближе к лицу другого? Кто первым постарался стать выше или наклонился ниже к желанным губам - пухлым или тонким, сухим или смазанным бальзамом с фруктовым запахом? И вкусом тоже. Кто первым выдохнул: «Люблю»? Кто взъерошил кудряшки, а кто прижал к себе еще ближе, обнимая за её узкие плечики в его горчичном свитере? — Финни, тебе же холодно! — Чувствуя под пальцами голую кожу спохватилась Милли. — Уже нет, Миллс. Уже нет. ***** — Ну, я осталась с вами, а Милли и Финн не вернулись обратно вчера, значит они либо разошлись, либо... — Сэди организовала целую операцию по пробуждению своих коллег и друзей в одном лице. — Ребята, все в порядке, я их нашел! — Шире открывая дверь трейлера Миллстер произнес Ноа. На сложенном диванчике, в обнимку, не совсем комфортно, но явно уютно для этих двоих, устроились пропажи. Голова Миллс покоилась на груди Финна, его слишком длинные ноги наверняка затекли от неудобного положения, выходя за бортик спального места. Их руки были крепко сплетены в «замок», а дико замерзшие со вчерашнего вечера тела - укрыты розовым пледом Браун. На комоде у двери - горчичный свитер Финна, который Милли-пай уже никогда не отдаст назад.