Над пропастью во лжи

      Яркие лучи небесного светила приветственно заглядывают в распахнутые настежь окна, подразнивая единственных здешних обитателей школы первым, солнечным днём за долгие недели лета. Сверкающие зайчики, закончив осматривать стеллаж со скучными отчётами и деловыми бумагами, шаловливо перескакивают со стеклянных створок на старинные фолианты и волшебные антиквариаты, что их обладатель собирал, вероятно, добрую половину своей жизни, а то и больше.       В комнате двое: мужчина, чей возраст, помимо глубоких морщин, с лёгкостью выдаёт его тяжёлый, проживший не одну сотню лет, взгляд; хоть он человек и ему едва ли исполнилось сорок. И подросток. Взбалмошный, протестующий против всех и вся, ущербный, со сломленной судьбой — такова она для них, остальных, и всего их уединённого и скрытого мирка.       И Рику бы лучше стоило заниматься докладом, от которого зависит будущее учебного заведения, а не вновь и вновь возвращаться к Хоуп. Сейчас она другая и дело не в непривычном для него отсутствии школьной формы, на замену которой пришло воздушное ситцевое платье, фиалковой тканью чересчур проглядывающей и не в кукольных ресницах, обрамляющих чернильной окантовкой бушующий нынче океан её души.       — Я не одна из твоих святых Граалей, чтобы на меня пялиться, — слова долетают до мужчины остриём.       Хоуп волком оборачивается, ощетинивается, когти выпускать готовая да в глотки вгрызаться, но наяву не сдвигается ни на дюйм, развеивая виденье фантомное, оставаясь рассиживать на уютном диванчике, что в нише кабинета расположился. Только пальцы в страницы мучительные вдавила сильнее, полумесяцами их оклеймив, и про себя затем усмехается.       Пропала во взгляде её неподдельная доброта, ожесточив красивые черты лица. Затерялось сострадание в обуглившейся сердцевине, сделав колкими былые мягкие речи. Померкла суть людская, что виду данному присуща, уподобив ту до натуры звериной.       Он смолчит и в этот раз, проглотит очередную горечь, что болью позже в груди откликнется. Тяжко вздохнёт после, подавив возмущение, что буйными побегами разрослось и вернётся к работе, продолжая лелеять надежду. Рука к бутылке тянется…       Порой в голову к ней залезть ему неймётся, причины отыскать метаморфозы столь кардинальной да на свои места всё расставить, но этика не позволяет, стопорит, так себе он говорит; правда, разумеется, страшит. Вызов раз за разом она ему кидает, по правилам шашек играя, а Рик — в поддавки.       — Я вот знаешь, что в толк взять не могу? — обиду ропотом злости покрывает, созвучно книгою хлопнув в конце.       В нижнем ящике стола припрятано средство для побега из реальности, горькое и жгучее на вкус, что изредка сластит существование его. А ещё письма: громкие, наполненные просьбами, кричащие, выражающие негодование и раздражение, вопиющие призывом исключения проблемной ученицы.       — Пенелопа затеяла драку, — радужка цвета индиго пламенем Инферно охвачена, — а наказана — я!       Бороться со всем миром Рик устал смертельно. Противостояниями с той измотан непрекращающимися, от которой поддержку ожидал. Обессилен размышлениями о ней и не всегда в привычно-правильном ключе.       Внешне спокоен, тело контролируемо-неподвижное, нитью тонкой сложен мужской рот, и только слабые покачивания головы ей ответом служат. «В драке виноваты, по крайней мере, двое, а ты прекрасно знаешь, почему здесь оказалась, — толкует голос, что звучит с его нравоучительными нотками в мыслях девичьих. — В следующий раз подумай, прежде чем использовать опасную магию для шалостей!»       В слух говорит: — Закончишь эссе и можешь идти.       — Ты требуешь, чтобы я написала в нём извинения на три страницы, Рик! — без единой искры распаляется она вмиг. — У кого, по-твоему, я должна просить прощения, а?       Захлёстан милосердием топким в ответ на бьющую через край тьму. Переполнен желанием всепоглощающим помочь, когда Майклсон очередной раз кидает его на рельсы, с улыбкой наблюдая за несущимся навстречу поездом. Охвачен состраданием вязким в ответ на безжалостные удары наотмашь в полную силу.       Она подрывается к письменному столу, где взгляд удивлённый её встречает. Долгое время в тишине давящей они потерянно друг друга рассматривают, желая найти своё; себя.       — У тех, кому причинила боль, Хоуп, — горчичным токсином оттеняется им произнесённое.       — А как же я?! Рик?! — ярость выход находит, руками женскими руководя, отшвырнув значимое для Аларика со стола; хрусталь паутиной расходится, изломами бумага полнится, спокойствие на атомы делится.       Вспышка секундного гнева на лице хмуром отразилась, чувством выжигающем, по выдержанности выработанной прошлась. Улыбкой недоброю девушка расцвела, утолив горсткой скиданного злобу ненасытную свою. Просит он остановиться, когда та принимается за ценные знания, что нацарапаны на пергаментах ветхих, успокоиться и в себя прийти, но на одну стену неприятия только натыкается.       — А кто у меня попросит прощения за всю боль, за все страдания? — шёпот громом подобно разнится в звенящей тишине.       Истина оказалась на дне; лицемерно притаилась, скверной покрыв доброе сердце Хоуп, он твёрдо уверен в том, что оно именно такое. И всё становится простым и понятным: другой она не стала, здесь Рик — болван.       И хватаясь из последних сил за ускользающее, мягкой поступью к ней шагает. Опасно сверкают застланные слепым отчаяньем и ярью звериной глаза, когда к себе мужчина притягивает, до хруста костей прижимает, боясь отпустить; потерять навсегда.       — Прости, Хоуп. Мне жаль, — удары по груди беспощадные получает сполна.       Впиваются ногти заострённые под кожу ему, слова бранные в речах громких проскальзывают девичьи, но не чувствует мужчина опасности, которой кичится юная волчица и смехом заливистым сотрясается сам. В его руках девушка притихает, перемену того не поняв до конца, но голову склонят, порывисто в шею дыша.       — Что, укусишь меня? — звучит глухо ей в макушку; улыбку улавливает она.       — Не зазнавайся, Рик!       Они ещё поговорят об этом, но позже, ведь впереди у них: часы, дни, недели; всё бесценное время бытия. Аларик дал себе обещание, что впредь станет для Хоуп Майклсон больше, чем наставник и директор. Он подарит этой девушке заботу и любовь, а пока, держа её в своих руках, насладится самым человеческим проявлением чувств.