Выпускной

27 июня 3 часа ночи. Наступила та великолепная часть выпускного, когда родителям и учителям уже совершенно плевать, где вы, с кем сосётесь и что пьете; когда из каждого угла звучат задушевные беседы и признания; когда под философские рассуждения одних в кустах теряют девственность другие; когда вы проносите неразрешенные напитки и пьете их же с теми, кто еще пару часов назад сам надзирал за вами. Та часть, когда кому-то отчаянно хочется поболтать, а кто-то последнюю сигарету отдаст за то, чтобы остаться одному. И я совершенно точно относил себя ко второму типу. Я уселся напротив бассейна, прислонившись спиной к холодной стене. Сюда было нельзя, но я аккуратно перелез через ограждение, и меня никто не заметил. Все расползлись по территории загородного ресторана кто куда, но сюда почему-то не догадался прийти никто. Мне же лучше. Небо за городом было особенно красивым, а уж тем более, когда ты пьян. Я достаю из внутреннего кармана пиджака заранее заготовленные сигарету и зажигалку и закуриваю. Наконец, последний день моих мучений, долгожданное освобождение. Дальше все будет только лучше… Не то, чтобы мне так не нравилась школа, или одноклассники, или даже учителя. С этим мне, в принципе, повезло. Я бы даже мог назвать себя счастливым, если бы не одно «но»… Одно большое, жирное «но»… Откуда-то у меня из-за спины появляется чей-то темный и явно основательно пьяный силуэт. Подкрадывается с грацией пантеры, только что обколотой транквилизаторами, и хватает меня за плечи в попытке напугать. — Бу! Бутылка у него в руке издает душераздирающий звон, ударяясь об стену, и заставляет сердце замереть. С надеждой поворачиваю на нее голову и выдыхаю. Фух, цела. — Испугался, чудила? Чертов ублюдок доставал меня с самого детства, ни один мой промах не мог оставить необсмеянным, ни одну победу неосвистанной. Казалось, он живет ради того, чтобы портить жизнь мне. Дышит этим, питается этим вместо обычных человеческих продуктов, выращивает это у себя на балконе, поливая каждый день и удобряя. — Придурок, ты себя в зеркало видел? — закатываю я глаза и затягиваюсь сигаретой напоследок, уже готовясь уходить. — Ты пьянее нашей классухи, тебя за километр слышно. Уже встаю, но это животное хватает меня за плечо и тянет вниз. Видимо, ублюдок принадлежал к первому типу людей, и сейчас ему хоть убей нужно было вылить на меня свой бред. Икает, пытаясь сфокусировать на мне свой взгляд. — Слышал, поступать будешь в Питер? Почему не останешься в Москве? Что-то с ним было не так, не как обычно. Какой-то он… нормальный, хоть и пьяный. — Потому что в Питере тебя нет, — спокойно отвечаю я, смотря куда-то сквозь забор. В старших классах стало более-менее терпимо. Он перестал задевать меня физически, зато троекратно усилил моральное давление. За все эти годы взаимной ненависти псих успел узнать все мои слабые места. Знал, на что давить, знал, как вывести на эмоции. Я никогда не понимал, за что. За что он так со мной? Почему именно меня он выбрал своей жертвой? Почему именно в порчу моей жизни вкладывает все силы уже столько лет? Он делал все, чтобы каждый мой день превратился в ад, чтобы все шарахались от меня, как от прокаженного. И пусть многие меня поддерживали, его старания приносили свои плоды. Я боялся и шаг ступить, не получив ментальный пинок. Он был вездесущ и жесток. Он стал частью меня, воплощением моего страха и тайного желания. — Кто сказал, — снова икает, — что я не туда поступаю? Во мне вскипает ненависть. Понимаю, что берет меня на слабо, понимаю, что даже руки не стоит марать о него в последний день, когда я вижу этого ушлепка, но все равно… Все равно ярость начинает бурлить внутри. — Если ты осмелишься туда поступать, я сделаю все, чтобы назад ты вернулся в катафалке под похоронный марш. Снова предпринимаю попытку встать, но для пьяного он хорошо собой владеет. Опять тянет меня за штанину вниз — усаживает на место, как бы показывая, что пришел не воевать. Я продолжаю стоять, ожидая, пока он окончательно меня достанет своими выходками. Может, даже таки вмажу ему напоследок. — Какой агрессивный, — насмешливо качает головой он. Не ухожу только чтобы глянуть, чем кончится этот пьяный спектакль. Да я и сам, чего греха таить, далеко не трезвый. Так уж получилось, наши семьи хорошо общались. Не так хорошо, чтобы постоянно проводить время вместе, но достаточно, чтобы убеждать меня в том, что я слишком чувствительный и очерняю бедного Славу. Ну конечно, его семья была побогаче. Родителям льстило, что Латарёвы уделяют нашей семье такое внимание. «Такие хорошие люди, всегда поздравляют нас со всеми праздниками, даже заняли нам денег в трудные времена». Не спорю, хорошая семья. Если бы не их выродок. Чертов Славик — золотой мальчик, пример для подражания, такой воспитанный и умный. Со всеми, но только не со мной. Как я уже сказал, я до сих пор не знал, за что он так со мной, но я точно знал, в какой именно момент открылись врата в мой личный ад. — Чего ты приперся вообще? Не можешь смириться с тем, что больше не в силах будешь портить мне жизнь? Сидит, опершись о прохладную стену, и слегка покачивается из стороны в сторону. На невидящие глаза, уставившиеся в этикетку бутылки, спадают темные пряди растрепанных волос. Рассредоточенный, вялый, но все еще в своем уме. В 10 лет ты еще не в состоянии понять, кто тебе друг, а кто враг. Кто хороший, а кто плохой. Ты готов поделиться своими мыслями и переживаниями с любым встречным-поперечным, который кажется тебе приятным. Правильно, вы ведь знакомы уже две недели — для детства это целая вечность. А уж если это твой лучший друг и одноклассник Славик, которого ты знаешь, сколько себя помнишь. Если это Славик, с которым ты проводишь времени больше, чем с собственными родителями. Славик, к которому испытываешь первые в жизни чувства… В общем, первой моей любовью стал лучший друг. Ну, как мне тогда казалось, лучший друг. Однажды я просто понял, что мне нравится всматриваться в его карие глаза, нравится слышать его смех, нравится прикасаться к нему, когда мы играем. В какой-то момент я сложил в уме два и два и понял, что чувства, которые я испытываю к другу, подозрительно похожи на то, что взрослые описывают словом «влюбленность». Я не понимал, почему это Славик, а не какая-нибудь девочка, как это должно было быть по всем канонам. Эта деталь у меня в голове не укладывалась, но я решил, что лучшим выходом будет у самого Славика это и спросить. Тем более, что Слава был для меня тогда непоколебимым авторитетом, у него был ответ на все. А я всегда был открытым человеком, иногда прямолинейным. С самого детства стремился расставить все по полочкам у себя в голове, поэтому задавал много вопросов. Вот и в тот раз я даже не стал идти к родителям, решил, что мы со Славой, как всегда, что-нибудь вместе придумаем. Маленький, наивный Дима… — Кто я тебе? — тихо говорит он, не поднимая глаз. С ним точно сегодня что-то не так. Абсолютно точно. Таки решаю сесть рядом. — Ответ очевиден, — хмурюсь я, пытаясь таки заглянуть в эти бесстыжие пьяные глаза. — Ты — ублюдок, который испортил мне всю жизнь. У придурка вырывается слабый смешок. Его шея, похоже, уже отказывается держать отяжелевшую от алкоголя голову, и та все покачивается из стороны в сторону, будто в такт несуществующему медляку. В слабом голубом свечении, идущем от светильников у бассейна, вижу, что его глаза уже готовы погрузиться в сон под напором тяжелых век. Похож на сонного грустного психа. — Ну, — вздыхает он, — примерно такого я и ожидал. Слава не просто не принял мои чувства. Он сначала резко бросил меня, оставив наедине со своими переживаниями и домыслами и не появляясь в моей жизни до конца летних каникул; так потом еще и превратился в моего личного школьного хулигана. Стал травить меня, насмехаться, настраивать всех против меня, позже даже бить. И нет, он никогда и словом ни с кем не обмолвился, что я гей. Он не сказал ни своим родителям, ни моим, ни одноклассникам, будто это вообще никакой роли не играло, будто я и не говорил ему ничего. Вот только отношение его поменялось. Он меня возненавидел, возненавидел каждой клеточкой своего тела. Ему даже не надо было шутить о том, что я гей, он и без этого изо дня в день находил все новые и новые причины для издевательств. Ни над кем он не издевался так, как надо мной, никого не ненавидел так, как меня. Маленькое чудовище, бывшее когда-то моим лучшим другом. Это уж никак не расставлялось у меня в голове по полочкам. Я не понимал, за что? За что он так со мной? Неужели в нем не осталось ни капли сожаления к человеку, который был его другом? — Пьянь, — качаю головой я и тушу сигарету в паре сантиметров от его руки. Иногда так хочется причинить ему боль, сделать ему так же плохо, как было мне. Но всегда что-то останавливает. Каждый раз что-то внутри меня кричит: «Ты не такой, как он. Не делай этого». — На задушевные разговоры потянуло? Смотрит куда-то себе под ноги и молчит. Не подкалывает, не высмеивает, не проявляет никаких попыток нападения — ни морального, ни физического. Как он мог упиться до такого состояния? До состояния совершенно другого человека… Нормального человека. Повсюду только звуки сверчков и чей-то задорный смех вдалеке. Мы просто сидим. Я смотрю на воду в бассейне и думаю о том, что по-хорошему вмазать бы ему сейчас. — Думаю, — икает, — нам уже давно стоило поговорить. Он нанес мне настолько серьезную моральную травму, что у меня в мозгу появился какой-то блок на всех людей, а в особенности парней. Я даже не мог назвать себя полноценным геем, ведь я даже не целовался ни разу с парнями. Я даже не влюблялся больше ни разу с того детского случая. Возможно, меня останавливал страх, что все повторится, возможно, я продолжал надеяться, что Слава наконец ответит мне… Да, пожалуй, так и было. Я засматривался на него до самого десятого, а может, и одиннадцатого класса. Не показывал этого, отрицал даже перед самим собой, но все еще надеялся, что он вернется. Извинится. Прекрасно понимал, что даже если он сделает это, нужно послать его куда подальше за то, что сделал со мной, за то, каким ублюдком был. Но надежда… Надежда — самая прекрасная и самая ужасная вещь в человеке. Она может спасать, а может убивать, загонять в ловушку, травить — медленно, но верно. Так было и со мной. Я ненавидел. Ненавидел этого урода всей душой. И, тем не менее, я никогда не мечтал о том, чтобы он исчез из моей жизни. Моей потаенной мечтой, взращиваемой в самых темных уголках моей души, было, чтобы он приполз ко мне на коленях, чтобы сказал, что ему жаль, что он не хотел, что он придурок. Чтобы молил о прощении и был искренним, как когда-то. Был моим маленьким другом Славиком, а не тем ублюдком, в которого превратился за все эти годы. Наверно, именно поэтому я и был сейчас тут, не уходил, хотя мог. Слушал и просто ждал чуда, на которое даже не осмеливался надеяться когда-то… — Не о чем мне с тобой говорить, — вру я, но не ухожу. — Мне есть, — наконец поворачивается он ко мне. Темно. Его левая щека горит отражением голубого света. Черные, чернее самой ночи, глаза наконец устремлены на меня, и в них проблескивает трезвость. А может, мне только кажется. — Да уж знаю, — отвечаю я, начиная раздражаться от его слишком длинных пауз. Если есть что сказать, то зачем после каждой фразы замолкать на пять минут? — Ты всегда находишь, что сморозить в мою сторону. Что на этот раз? Над чем будем издеваться сегодня? — Надо мной, — тяжело вздыхает он. Снова делает паузу. Нет, я точно ему сегодня вмажу. — Ты ненавидишь меня, да? Что он, мать вашу, несет?! Во мне кипит океан эмоций. Недоумение, злость, обида, интерес. — Это ты у меня спрашиваешь?! — восклицаю я. — Ты? У меня? Ты, который живет ненавистью ко мне?! И что вообще творится в голове у этого придурка? Зачем он пришел сюда? Зачем пытается вывести на разговор? Зачем раздражает каждым своим вопросом? Зачем дразнит? — Знаю, ненавидишь, — снова вздыхает он. Повздыхай мне тут еще, ублюдина. Я посмотрю, как ты будешь строить из себя страдальца после того, как я дам тебе кулаком под дых. — Я сейчас пытаюсь подобрать слова, — икает, — как-то начать, но понимаю, что из моих уст что угодно будет звучать как издевка. — Чувак, если ты продолжишь размусоливать, я просто уйду обратно ко всем. Я вышел отдохнуть от балагана и покурить. Ты в мои планы не входил. Переходи к сути. — Суть в том, — икает, — что я, кажется, люблю тебя. Я теряю дар речи. Еще больший шквал эмоций накрывает меня целиком. Этот ублюдок по-разному издевался надо мной, но даже он не опускался так низко. — Да пошел ты, мудак конченный! Решил провернуть грандиозный пранк в последний день? Где-то за углом твои дружки? Подрываюсь на ноги, но он снова утягивает меня вниз. Хватает за предплечье, смотрит на меня глазами совершенно пьяного, поехавшего человека и тянется к моим губам. Я в панике отползаю от него, цепляясь за какие-то палки и провода. — Бутылку хоть поставь, придурок, — выкрикиваю я, пытаясь вырваться. Он перестает тянуться ко мне, ставит бутылку, а я, одолеваемый какой-то детской обидой за все, бью его куда-то в скулу, особо даже не целясь, не вкладывая всю силу. — Подкат не удался, — усмехается он, слегка протрезвевший, потирая ушиб. — Заслужил, признаю. — Псих, — пытаюсь отдышаться я, все еще смотря на него с опаской. — Еще раз так сделаешь — и я буду бить, не жалея сил, ты меня понял? Твое счастье, что ты пьяный и невменяемый. Иначе бы ты так легко не отделался. — Я боялся, — вдруг говорит он, снова смотря куда-то в землю, — сначала себя самого, потом реакции людей, потом тебя. Боялся так долго, что загнал себя в ловушку. — Что ты, блин, несешь вообще, придурошный? Я, все еще офигевая от происходящего, поправляю на себе костюм и пытаюсь понять, стоит ли звонить его родителям или сразу в психушку? С мальчиком явно что-то не так. — Я думал, что справлюсь с этим, вылечу это. Что ты заразил меня, но я-то нормальный, меня еще можно спасти, — продолжал бормотать он. — Боже, мне столько нужно сказать… Прости меня… Прости… Я был напуган, думал, если отдалю тебя как можно сильнее, то все как-то само пройдет, сотрется… Я слушал это и не мог понять, правда это или жестокая шутка. Я слушал и не мог оторваться, ведь если это правда, то это именно то, чего я втайне ждал от него столько лет, — раскаяние. Я слушал и смотрел, как эмоции на его лице сменяют одна другую. — А когда я понял, что ничего не смогу с собой сделать, как бы ни старался, было уже поздно. Я больше не умел общаться с тобой нормально, я боялся даже завести разговор. Я понимал, что за то, как вел себя с тобой, заслуживаю, чтобы ты рассказал всем правду про меня. Понимал, что сам виноват, что просто обязан все исправить, но я так боялся… Я так хотел быть с тобой и в то же время не хотел быть… геем. У меня просто не укладывалось в голове, почему я? Почему я такой? Мир внутри меня рушился, и я чувствовал, как его обломки добивают меня, вызывая боль в теле то тут, то там. Волны одних эмоций перекрывали другие, все разрушалось, умирало и воскресало. Я схватил бутылку трясущимися руками и сделал три глотка. Красное сухое разлилось по телу. — И я так и не осмелился поговорить, я продолжал вести себя как полный придурок, выискивать в твоих поступках, поведении что-то отталкивающее, заставлял себя видеть только плохое, но не мог. Я даже старался не подпускать к тебе никого, настраивал всех против тебя, лишь бы ты не был счастлив без меня. Понимал, какой это бред, какой я ублюдок, презирал сам себя и все равно делал, потому что не умел иначе. Я мразь, я знаю, умоляю, просто прими мои извинения… Я судорожно отпил еще несколько глотков и поставил бутылку между нами. — Вот что, — проговорил я после минутной паузы, — если ты думаешь, что все в этой жизни можно решить простым «извини», то ты сильно ошибаешься. Я никогда не смогу забыть твои издевательства, я никогда смогу относиться к тебе, как прежде. Ничего уже не вернуть. Может, если бы ты спохватился на пару лет раньше, я бы как забитый подросток еще принял твои извинения. Как последняя, не уважающая себя тряпка. Но не сейчас. Сейчас плевал я на твои чувства, как ты плевал на мои все эти годы. Спасибо, что поделился своими переживаниями, срал я на это все. Гори в аду, чертов психопат. Я снова подорвался с места, на этот раз совершенно точно намереваясь уйти. У меня еще осталось самоуважение, и нужно было срочно уходить, пока он не сказал что-то еще более трогательное, и я все не испортил своей слабохарактерностью. Но этот ублюдок, так не вовремя преисполнившийся решительности, вскочил за мной и схватил меня за воротник одной рукой. Вот только тело начало его подводить, одна нога подкосились, соскользнула, он потерял равновесие и завалился на бок, утянув за собой и меня. Мы вместе покатились по пригорку вниз прямо к бассейну. Бутылка покатилась с нами, прогрохотав по плитке с ужасным звуком, она плюхнулась в бассейн. Я успел остановиться у самой кромки, распластавшись на плитке. Этот придурок, вцепившись в мой рукав, лежал, постанывая, рядом, на самом бортике бассейна. Светлая кожа, подсвеченная голубым, растрепанные черные волосы, разметавшиеся в разные стороны, сощуренные глаза с густыми ресницами, слегка приоткрытые губы, смятый, но все равно прекрасно сидящий костюм. Я будто наблюдал кадр из фильма. Невероятно красивого, эстетичного фильма. Я ненавидел его, ненавидел. Издеваться надо мной всю жизнь, заставить презирать его всей душой, а потом задеть самые тонкие струны этой же души одним только разговором. Нет, я не позволю ему добиться всего так просто, не позволю испортить мне жизнь в очередной раз. — Отцепись, — прошипел я, отодрав от себя его руки. Он лежал рядом на плитке, все еще пытаясь прийти в себя. Долбанутый. Я подпихнул его пьяную тушу в бассейн, и он упал туда, сам не понимая, что происходит, и слегка обрызгав при этом меня. Рядом плавала бутылка, все больше разбавляя бассейн своим кроваво-красным содержимым. Прекрасная картина. Кадр из фильма, где добро наконец восторжествовало. Мне нравилось такое кино. Довольный собой, пьяно посмеиваясь, я вскарабкался вверх и уже направился к ограде, как вдруг меня остановили мысли: а что, если он утонет? Он ведь пьяный, что, если он там захлебнется? Что, если он уже идет ко дну? Я обернулся назад. Со стороны бассейна не было слышно ни звука. — Чертов ублюдок, — выругался я и, напоследок осмотрев кусты на наличие его дружков, готовых в любой момент выпрыгнуть с криками «Повелся!», поспешил обратно. Придурок, к моему и своему счастью, уже держался на воде и, похоже, даже еще больше протрезвел. — Не утонул, значит? — с ноткой разочарования проговорил я. — Вернулся, значит? — улыбнулся он, смотря на меня снизу вверх. Выбираться из бассейна он, похоже, пока не собирался. — Ну теперь я точно ушел, — пообещал я и уж было снова развернулся, но его голос, тихий и нежный, пригвоздил меня к месту: — Стой, не уходи, — были времена, когда я был готов на все, лишь бы услышать это от него, лишь бы он смотрел на меня вот так, как сейчас. Своими черными, хищными глазами. — Прошу… Пряди мокрых волос обрамляли его лоб и виски, на носу и ресницах поблескивали капельки воды. Он был очень красив, он так и манил меня к себе, и я и окончательно попался в его ловушку. — И что ты предлагаешь? — насмешливо произнес я. Нельзя, нельзя выдавать свои чувства. Это не тот человек, которому можно доверять. — Начать встречаться, что ли? — Я о таком даже мечтать не мог, — игриво улыбается он. — Ну раз ты сам это сказал… Я согласе… — Ничего я не говорил, — поперхнулся воздухом я. — Я не собираюсь встречаться с конченным абьюзером и трусом. Иди к черту. — Прости, я пошутил, — посерьезнел он. — Понятно, что и мечтать не смею о таком. Я просто не могу без тебя и ничего не могу с собой сделать. Я больше не боюсь своих чувств, я просто хочу загладить свою вину. Я понимаю, что причинил тебе слишком много бо… — Не боишься, значит? — прерываю его я. — Хочешь загладить вину? — добавляю язвительно. — Я сделаю все, — твердо отвечает Слава, а я, чувствуя, что мое сердце неумолимо тает, стараюсь отвесить себе в уме пощечину. — Прям все? — хищно улыбаюсь я, а он смотрит на меня своими прекрасными черными глазами снизу вверх в немом ожидании вердикта. — Тогда отсоси. — Отсо… что? — в шоке мямлит он, перебирая руками в воде чуть быстрее. — Да-да, Слава, возьми у меня в рот. Прямо сейчас. Ты ведь больше не трус? Ты ведь больше не боишься? Я подхожу к бассейну ближе и становлюсь у самой кромки. Мое возбуждение нарастает, в штанах становится совсем тесно. Да он не согласится, тут куча народу, одноклассники, родители, учителя. Кто угодно может нас увидеть. Может, он больше и не трус, но точно не пойдет на такое тут. — Прямо у бассейна? — неуверенно спрашивает он, подплывая ближе ко мне. Я возвышаюсь над ним, впервые в жизни чувствую свою власть над этим мудаком, свое превосходство. — Ну, в кустах будет не так удобно, да и тут так красиво, — меня начинает заносить. — Да и мы ведь больше не боимся, да? Не скрываем свои отношения? Боже, что ты несешь, Дима? Какие к черту отношения? Ты ведь не собирался вестись на все это, не собирался поддаваться его уловкам, а теперь обещаешь какие-то отношения за отсос. Да он ведь все равно не согласится. Признать себя геем это одно, а отсасывать впервые в жизни у парня в общественном месте это уже немножко другое. Не все же в один день. Слава не отводит от меня своих ониксовых глаз, и мне становится даже немного стыдно. Что я такое несу? Что я заставляю его делать? Он опирается на бортик бассейна и, оттолкнувшись, выбирается наружу. С него ручьем стекает вода, он отряхивается, эффектно зачесывает рукой назад мокрые волосы и подходит ко мне. — Ради наших отношений, — шепчет он, — я готов делать это хоть каждый день. У меня перехватывает дыхание, он подходит слишком близко, он говорит слишком откровенно, он смотрит слишком вожделенно. Я немного отстраняюсь. Забирать назад свои слова уже слишком глупо. Сажусь на пластиковый лежак, стоящий сзади и не свожу взгляда со Славы. Что же он будет делать дальше? Неужели осмелится? И он осмеливается. Он становится на колени, расстёгивает мои брюки, пока мое тело млеет от каждого его движения. Бесстыже заглядывает в мои глаза, пока я, краснея, подаюсь вперед, ему навстречу. Он играет со мной, не достает его из трусов, проводит по нему губами через ткань, ловя глазами каждую эмоцию на моем лице. Его цепкие пальцы сжимают мои ноги, я чувствую капельки воды, стекающие на мой торс с его волос, лица, одежды. Продолжая поглаживать меня там губами, носом, он стягивает с себя тяжелый от воды пиджак, сковывающий движения. Зубами оттягивает резинку трусов и все смотрит на меня, следит, хорошо ли мне, вздрагиваю ли я от каждого его вздоха, краснею ли от того, куда он забирается своим языком. Кайфует от вида меня, теряющего контроль над собой. С моих губ периодически слетают стоны. Он оглядывается по сторонам, но уверенно продолжает. — В то время как все учились целоваться на помидорах, ты учился сосать на бананах? — прерывисто дышу я, запрокинув назад голову. — У меня семья не бедная, — отрывается от своего занятия он, — могу позволить себе резиновый член. И тут же продолжает с еще большим рвением. Я хотел вернуть того, старого Славу — маленького мальчика, с которым я дружил. Но это был совсем другой Слава. Нет, и не тот, который издевался надо мной столько лет. Какой-то третий, еще незнакомый мне Слава. Намного лучше обоих своих предшественников. Уж не знаю, алкоголь был ответственен за наши сегодняшние поступки или многолетнее молчание и удерживание в себе самых сильных переживаний, но факт оставался фактом — мы сделали что-то очень важное, непоправимое, после чего назад пути уже точно не было. И возможно, на утро мы пожалеем о том, что было, но как раньше уже точно не будет. Дальше будет только лучше… — Я ведь все равно уеду в Питер, — кряхчу я, находясь уже на пике. — А я все равно не останусь в этом городе без тебя, — звучит в ответ.