Сокровенное

      — Покажи, что там.       — Не-а! Не дорос ещё!       — Эй!       Вэй Ин самым бессовестным образом показывает ему язык, а затем улыбается, лукаво щурясь, широко растягивая губы, — так особенно отчётливо видны ямочки на его щеках. И Цзян Чэн неумолимо хочет впечатать в его лицо кулак, когда он так делает. У них разница в днях рождения меньше недели, но и здесь Вэй Ин не упустил возможности покрасоваться своим старшинством и превосходством.       [Это было бы не так обидно, не будь год их шестнадцатилетия особенным.]       Пусть Цзян Чэн сколько угодно утверждает, что следовать судьбе глупо, что надо думать своей головой, а не жить по чьей-либо указке, но ему до дрожи любопытно узнать, чьё имя появится на его коже в этот день рождения.       [И он всё равно слушает мать, готовясь унаследовать клан.]       Также ему страшно, что его имя и имя его спутника на тропе самосовершенствования будут отличаться, как у родителей.       И он определённо не так уж хочет знать, что упрямо прячет Вэй Ин, залихватски перематывая запястья и сбегая с другими адептами охотиться на фазанов, сбивать воздушных змеев и заниматься прочими глупостями.       Цзян Чэн нисколько не сердится.       [Но все эти дни не присоединяется к безумному веселью.]       Сердце замирает, когда он думает, что скоро ему откроется какая-то сокровенная истина. И что-то противно колется внутри при мысли, что Вэй Ин через это прошёл и строит из себя не пойми кого, нагоняя интригу, ловя восхищённо-благоговейные взгляды младших товарищей.       [Это всего лишь пара иероглифов. Будто татуировка. Она ничего не значит.]       Символы на коже, указывающие на предназначенного судьбой человека [почти] всегда взаимно совпадают. Но не всегда вы будете вместе. Цзян Чэну абсолютно всё равно, он не собирается унижаться и гладить шисюна по безмерному самолюбию своим любопытством.       [У них никогда не было тайн друг от друга.]       Однако, очередным ноябрьским утром, Цзян Чэн попросту не успевает вернуть Вэй Ину должок по созданию интриг, пойманный за запястье, едва закончив умываться. Губы Вэй Ина снова растягиваются в бессовестной усмешке, а затем так подло касаются проступившего на коже Цзян Чэна имени, он словно давно выжидал этот момент, и всё-таки, паршивец, изловчился!       [И здесь он заметил первым!]       Цзян Чэн замирает, прежде, чем разразиться бранью, отпихивая от себя Вэй Ина; мимолётного взгляда достаточно, чтоб Цзян Чэн понял, что ни единой душе не даст больше этого увидеть, он навсегда перемотает себе запястья и пусть лучше ленты врастают в кожу. Только бы там не было двух проклятых иероглифов.       — Отвали! Только попробуй кому-то рассказать!       Цзян Чэн шипит, будто сердитая змея. И ему ни капельки не интересно, что так тщательно скрывает Вэй Ин, оправляя рукава, напуская на себя загадочный вид и уходя от всех расспросов глупыми шутками.       [Но на душе становится как-то спокойнее.]       [Потому что он знает.]