prism

       — Дерьмо, — выплёвывает Юнги куда-то в днище пустой кружки вместе с хмельными остатками пошедшего не в то горло пива. Кажется, вместе с ними из дурной головы выходит и весь здравый смысл.       В его руке — алкоголь, а перед внутренним взором — гордый, принципиальный парнишка с покрасневшей от удара скулой и с огромными, как у того забавного оленёнка из диснеевского мультфильма, глазами, хотя, за его братца-кролика он бы тоже, конечно, сошёл. Такой же упрямый. Юнги помнит, как он прикладывается к тлеющей сигарете и отворачивается («дерьмо, дерьмо, дерьмо»), потому что понимает, что пялится, и от этого осознания внутри всё сжимается, и низ живота начинает тянуть. Давно, ещё после того случая, он дал себе слово не засматривается на парней, живущих в его районе. В принципе на парней.       Но жизненные установки летят к чертям, потому что внезапно Чонгук оказывается слишком близко, будто помаленьку просачиваясь в лёгкие вместе с дымом от каждой сигареты, которую они выкуривают. По-дружески, на двоих. И в какой-то момент Юнги осознаёт, что больше не в силах что-нибудь сделать с этой микробурей, которая перелопачивает всего его внутренности, стоит ему привычным движением руки разлохматить свои чернявые волосы, дразнясь, сложить трубочкой губы и протянуть это сраное «хён».       — Как думаешь, если я извинюсь, он простит меня? — спрашивает он, тускло перебирая струны гитары, у заглянувшего в гости Намджуна. Тот вздыхает и тяжело опускает локти на стол.       — За что ты хочешь извиняться перед ним, хён? — За то, что я такой, — взгляд Намджуна становится озадаченным, и он отворачивается, кусая губы. — Ну знаешь… люблю парней.       — Хён, — чужой голос становится твёрже и возмущённей, и рука Намджуна ложится ему на плечо, встряхивая. — Ты не должен извиняться за это. Мы ведь уже говорили об этом, ты помнишь? Ты имеешь право любить того, кого хочешь, а люди, которые не хотят это понять, просто… просто, блять, мудаки.       Но ведь Чонгук не такой. Он не может быть мудаком, — Юнги прокручивает в голове эту мысль каждый раз, когда натыкается взглядом на его угольную макушку в столовой, каждый раз, когда наблюдает за тем, как он гоняет в футбол на школьному поле из окна кабинета. Но Чонгук больше не приходит к нему домой и больше не поёт у него Роя Кима на кухне, они вообще не разговаривают с ним с того самого дня.       Это не первый раз в жизни Юнги, когда от него отдаляются люди, но впервые за долгое время он настолько этим… задет.       Уроки заканчиваются, и он закидывает себе на плечо свою школьную сумку и, заткнув за ухо сигарету, выходит из школы. На улице — затронутые первой желтизной кусты и серые сентябрьские тучи, и это наталкивает на мысли о скорых экзаменах, окончании школы и зимних праздниках. Возможно, он сопьётся в компании Намджуна у себя дома, возможно, наконец, соберётся с духом и отпразднует их с семьёй.       — Эй, додик! — окрик звучит резко, и Юнги рефлекторно оборачивается. Справа, с разломанной карусели и скамеек старой детской площадки поочерёдно спрыгивают четверо рослых парней. Один из них, говоривший, прыскает со смеху, видимо довольный реакцией, и оборачивается к другим. — Смотрите, уже отзывается даже. Куда торопишься, к своему бойфренду? — тяжелый толчок двумя полурасслабленными ладонями приходится куда-то на грудь.       Юнги сжимает зубы, чтобы ничего не ответить, и отводит взгляд, нехотя фокусируясь на лицах остальных трёх, и внезапно… внезапно панцирь его отстранённости трескается, как по щелчку пальцев, и внутри всё подскакивает и переворачивается, потому что… потому что с ними Чонгук.       В момент, когда их глаза пересекаются, они оба вздрагивают, и, глупо, наверное, расценивать это как собственную победу, но Чонгук первым закапывается себе пятернёй в волосы и неловко опускает взгляд. Судя по тому, как вспыхивают кончики его ушей и бледнеют щёки, он совсем не ожидал, что они сейчас встретятся. Юнги заставляет себя отвернуться. Поздно. Стоящий перед ним парень замечает их короткую переглядку, замечает эмоции на его лице и фыркает с отвращением. Носок его кроссовка с размаху тюкает под коленную чашечку, и Юнги стоит больших усилий не взвыть от боли или — хотя бы — не застонать.       — Бля, чел, ты видел, как он палил на тебя? Пиздец, я сейчас блевану нахер, — ладонь ударившего его парня сжимает плечо бледного, как саван, Чонгука и настойчиво пропихивает его вперёд. — Дай ему в морду, чтоб моя совесть была спокойна сегодня. Да не ссы, ничего тебе за это не будет. Ну, давай!       Есть конкретная причина, по которой Юнги не убегает. Не жалуется директору, не кричит о помощи, не умоляют не трогать его и не пытается дать сдачи. Всё просто. Он не видит в этом какой-либо смысл. Жизнь ломает всех разными способами, и почему-то у его личного — растерянный, как у оленя из того-самого-мультика взгляд. На секунду Чонгук оборачивается на лица своих друзей, будто считая свидетелей — первый, третий, второй, — и Юнги кажется, что его интуиция ошибается, и у их истории, прямо как в мультике всё ещё может быть счастливый конец. Не ошибается.       Для шестнадцатилетнего у Чонгука был действительно крайне хороший удар.       fin.