Сгорел

Этот день настал.

Он изначально был неизбежен. Его отправная точка началась ещё с самого их рождения. Когда солнце смотрело на окна, улыбаясь, а дети увидели свет, и тьму, и краски мира, и нежную маму, и высокого демона в четырёх стенах, в запертой камере - их отправная точка к неизбежной смерти, к чувству предательства и дикого расстройства. Одного большого расстройства.

Тогда это началось.

Почти также заканчивается.

Это счастливый день? Да, несомненно. Это день, когда солнце смотрит на окна, улыбаясь, роняя лучи на промозглый алтарь. Это день безграничного счастья, смеющихся детей и маленькой церкви.

Где-то вдалеке разносятся тихие шаги приближающегося конца.

Рей в красивом белом деловом костюме, в таком же белом, как ромашка, как снег, как волосы Нормана на периферии сознания. В голове всплывают воспоминания, на которых ты покрытый истомой, усталостью и вселенским раскаянием, просто дрочишь, смотря на старую потрёпанную фотографию, лежащую перед лицом. Из глаз текут слёзы - они обильные, их много. Так же много, как спермы в твоей руке. Как долго это будет продолжаться? Ты не знаешь. Ничего не знаешь. Ведь он опять стоит. Ведь там фотография, а на ней двое. Другой человек. Чёрные волосы спадают на лицо, так, что ничего не видно, но тебе это не мешает. Её лицо, её движения, её внешность выжжены в сознании раскалённой лавой, тебе не нужна фотография, чтобы продолжить. Просто утыкаешься головой в одеяло и трёшься о покрывало пахом, сгибаясь и разгибаясь, как змея, в исступлённом танце психопата, под рокот кровати и специфический запах засохшей спермы с прошлого раунда. Её рыжие волосы касаются уха, когда она обнимает тебя, её пальцы трогают, сжимают спину в знак привязанности и ты кончаешь, падаешь в бездну забвения, прячешь лицо и тихо плачешь, моля прощения у бога, которого нет. Смотришь в окно - там рассвет. Вокруг тебя витает мускусный запах и аура полнейшего разочарования в себе. Твои руки погрязли в грехе, ты ненавидишь себя и всё своё существование. Смотришь на фотографию, где эти двое ещё совсем дети, и плачешь тихо, так, как плакал в приюте, так, как тебя научила жизнь. А сейчас ты стоишь на их свадьбе. В свадебном костюме, в свадебной обстановке и с их обручальными кольцами в руках. Шаги надвигающегося неизбежного слышатся всё ближе и ближе, пока твоя голова, как в тумане, пока ты сам - один большой туман. Не только в чужих, но и своих глазах. Тебе хочется плакать, но слёз нет, как и грусти, как и любого другого чувства. В груди бьётся неживое сердце живого человека.

Который хочет умереть.

В очередной раз.

В зале тишина, но не напряжённая. Все в предвкушении, все ждут и лелеют, представляют детишек, представляют просторный дом и уютную гостиную, одного мальчика, вторую девочку, и сразу слёзы на глаза, и сразу восхищённые возгласы, и тихие ругательства.

Они идут. Вместе.

Им запрещали. Говорили, что по традиции это не так, это неправильно. Жених - ждёт, невеста - идёт. Но кто они такие, чтобы подчиняться правилам? Эмма и Норман. Они не подчиняются правилам. Никому не подчиняются. А неизбежное всё ближе и ближе, ведь время не вечно, не стоит на месте. Миг проходит быстро. Другой? Ещё быстрее. В твоей грудной клетке рушится лестница наружу, разбивается на мелкие кусочки фарфоровая ваза под названием душа. На лице безграничное счастье, припудренное пощёчиной жизни и вселенской усталостью. Ты протягиваешь им кольца. Они смотрят тебе в глаза своими безграничными бриллиантами, что-то внутри пытается выдержать всемирный потоп и радугу сверху, расцвет цветов и гниль бабочек, а единственное живое существо ест землю с примесью говна и сахара, выблёвывая всё обратно и пихая в рот снова. Ужас, страх и любовь с радостью смешались лживой какофонией эмоций, ты выдавливаешь улыбку. Она говорит так много и так же ничего. Норман обеспокоенно смотрит чуть хмуря брови, но старается не подавать виду. Эмма берёт чужое кольцо первая, так же первая надевает на палец жениху. Норман в свою очередь проделывает ту же махинацию. А завершается это долгим, нежным поцелуем, под крики и хороводы. Под всемирное счастье, как всемирный потоп внутри Рея, как неприкосновенная фотография внутри книги. Ты ломаешься. Ломаешься недолго, не как раньше, ещё в приюте, на протяжении шести лет, а сразу. Тебя нет. Мыслей нет. Ничего нет. Ведь всегда так было. Всегда были Эмма и Норман, а потом только Рей. Когда звали троих, всегда говорили: «Позовите Рея, Эмму и Нормана». Эмму и Нормана. И Рея в придачу. Они как два огня, а он мотылёк и если приблизится ближе, то сгорит к чёртовой матери.

Он согласен.

Солнце улыбается в окна, дети улыбаются им, двум солнцам. Два солнца счастливы и рады, они держатся за руки, ходят развязно и спокойно, полные любви. Они любят друг друга, а Рей любит их. Его костяшки разбиты в кровь, вся стена в его маленькой квартирке в старых и свежих кровоподтёках, которые не отмываются, постель пропахла запахом разврата и пота, и часы давно не идут. Время там застыло. Рей застыл во времени. Он смотрит. Смотрит на красивое белое платье Эммы и такой же белый костюм Нормана. И у него встаёт. И руки дрожат. И голос не слушается. А ведь ещё не вечер, ещё не семейный ужин, ещё не торт и не бокал шампанского. А ведь... так хочется порадоваться, но ты гниёшь, гниёшь и пытаешься держаться, притворяясь собранным и счастливым, премного благодарным и радостным всему. А ты не рад. Ты мёртв. Конечности налились свинцом, выходя самым последним из церкви. Он переминается с ноги на ногу, смотря на заходящее солнце, смотря на Эмму и Нормана, стоящие в стороне и ожидая чего-то. Все слишком заняты, чтобы заметить нездоровую испарину и тяжёлое дыхание. Все слишком заняты, чтобы вообще что-либо замечать, кроме счастья и радости, радости и счастья. Тяжёлыми шагами он уходит, уходит в свою маленькую уёбскую квартиру, в своё застывшее, дарящее надежду пространство. Кто-то кричит тебе в спину, когда ты уже завернул за угол, когда уже нет смысла. Ты уходишь. Плачешь, не слезами, а кровью. В животе скребут кошки и кусают пираньи, охотятся тигры и сбегают гепарды, чего только не бьётся, не душит, не колотит. Ты весь дрожишь, но упрямо идёшь дальше, потому что теперь тебе некуда возвращаться. Норман смотрит осуждающе, хотя сам не лучше, говнюк. Эмма - обеспокоено, честно-искренне испуганно. И ты хочешь обнять и сказать, что всё хорошо, но нихера не хорошо.

Нихера не хорошо.

Потому что в квартиру ты заходишь один. Потому что ты уже сходишь с ума.

Раскидываешь по полу вещи. Белый пиджак? Белая рубашка? Белые брюки? Ебучая маска чистоты. А сам ты воняешь. Воняешь говном и протухшими яйцами, грязными трусами и солёной водой. Заходишь в комнату, комнату, которую ненавидишь. Тут пусто. Пара книг, пара полок, фотоаппарат, забытый телефон, стол в углу комнаты, кромешный мрак за шторами и пропахшие простыни, забытые носки, убитые обои. Всё так роднит и отвращает одновременно, поэтому ты быстро проходишь мимо. Убегаешь от проблем. Ты - трус.

Рей - трус.

Заходишь в ванную полной горячей грязной воды и ныряешь поголовно, вытягивая ноги. Смотришь на фотографию. Смотришь на лица. Детские лица прекрасных людей. Самых лучших и драгоценных, самых-самых, которые подарили счастье, подарили небо, космос, звёзды и солнце. Сожгли неприятные, как тараканы, воспоминания, забирая с собой все невзгоды, всю красоту мира и себя самих. В его жизни больше нет солнца, только его пережиток. Прототип. Клон. Подделка. Из бритвы дрожащими руками выковыривается лезвие. Ты боишься. Ты делаешь это впервые.

И не плачешь. Смиряешься.

Вода горячая, но кровь намного горячее, капает прямо в воду кружочками и овалами. Напоминает рисунки детей из приюта, напоминает Конни. Из глаз текут слёзы, хотя ты думал, что их не осталось. Вообще ничего не осталось. Только грязная кухня, промозглый асфальт, забытая квартира и кровавая дорожка в злачной воде, смешанной со слезами и пропавшей душой. Очередной день, в котором солнце смотрит в окна, улыбаясь. Эмма вихрем залетает в открытую дверь помятой коммуналки, забегая в распахнутую настежь ванную с битыми краями и мутной водой. Водой ржаво-красного цвета, под песнь птиц в вентиляции и истошный панический вопль. Сердце сжимается и сокращается, пока она марает белоснежное платье в крови, пытаясь вытащить Рея и падая обратно вместе с ним. Норман прибегает чуть позже и смотрит на кошмар наяву, на горящий дом перед глазами с запахом сгоревшего мяса. Они вытаскивают тело на холодный кафель. Закрывают рану, тормошат темноволосого, бьют по щеках, вызывают скорую.

Смотрят в глаза

и видят пустоту.