Let the rain bring you rest and shame and love

Пусть летний дождь принесёт тебе отдых, стыд и любовь. Французское утро было переполнено белым солнечным светом. Пёстро раскрашенные дома (одни высокие и зелёные, другие низкие и жёлтые) стояли, тихо замерев, в своих деревнях всю ночь (открытые окна поскрипывали, над крыльцом витала пыль), но ближе к рассвету дышали уже не сном, а кофейным паром, сигаретным дымом и почти выветрившимся запахом духов. Ароматы медленно плыли по улице мимо шуршащих красно-жёлтой листвой деревьев и мотавшихся на ветру разноцветных зонтиков уличных кафе. С восходом солнца возвращались к жизни гавани: там собирались полосатые моряки, люди с собаками выходили погулять, лодки с яркими парусами отправлялись в путь по rivières таинственной кобальтовой сини. А под землёй поезда сонно раскрывались для пассажиров, спешащих протиснуться в вагоны; блестяще-чёрные брюки, блестяще-чёрные туфли, блеск чёрного цвета — с любой точки зрения. Вот так обыкновенно начиналось очередное французское утро. Однако Артур ни одного такого утра никогда не видел. Франциск знал это, так как его будил шорох смятой ткани и топот неуклюжих конечностей по дереву. И он просыпался — занавески открыты, ясное ночное небо распростёрлось над его головой. Дальнейшие полночные события происходили следующим образом: вздох, недовольный зевок, шёпот: «где мой чёртов галстук?», позвякивание пряжки ремня, жалобное урчание в животе — и француз, снова разбуженный, заворочался на месте. — Если останешься до утра, — полупробормотал Франциск прохладной стороне подушки, — я приготовлю тебе правильный завтрак, mon cher. Артур усмехнулся такому употреблению ласкового слова и не ответил, надеясь, что в тишине Франциск заснёт. — Почему ты уходишь так рано? — молчание, опять неудача. — Знаешь, было бы здорово, останься ты на всю ночь — до того момента, как нам обоим захочется встать и когда у — — Я ухожу так рано, — прервал Артур, натягивая носки на свои голые ноги, — поэтому никто не видит, откуда я иду — и не думает ничего лишнего! — Перестань, Артур, — со смехом произнёс Франциск. — Что за смешная эгоцентричность.Ты правда думаешь, что все следят за тобой — неважно, интересно ли им вообще — что ты делаешь или с кем ты это делаешь, хмм? Всё притихло в спальне. Свирепый английский взгляд и пристальный французский. — Я ухожу прямо сейчас, — завязав шнурки, Артур поднялся. Привидение цвета хаки в свободное время. Тускло-зелёное расплывчатое пятно в ночи. — Ммм, поступай как знаешь, — сонное мурлыканье; ещё один быстрый взгляд в ответ. Дверь открылась и сразу же захлопнулась. Звонит телефон. Франциску приходит на ум, будто это солнце спешит рассказать, что почти взошло. Но едва открытыми, прищуренными глазами он видит, что это не так: на небе ни свет ни заря. Он остаётся под одеялами (полупроснувшись и даже не двигаясь), лежит и слушает непрекращающиеся звонки. «Упрямый телефон», — спросонья думает француз, затем приподнимает волосы в хвост и перевязывает сине-лавандовой лентой. Он делает вдох; его быстрый взгляд на мир задумчиво останавливается на окне — стакане, полном зданий, мостов и небесных видов. Он делает выдох; взгляд останавливается на полу: его плащ, лежащий складками, рубашка, хранившая кое-какой секрет, и запонки Артура на деревянной половице возле угла. Он поднимает их. Холодные, как новое зеркало, запонки из серебра и хрома. Телефон всё ещё звонит. — Oui? — Франциск? Это звонил Артур (новым прозвищем будет «Одевающийся во тьме»), и француз запоздало подумал, что упрямым был вовсе не телефон. — Я... н-на мне разные носки! Паника Артура в такой глупой и незначительной ситуации заставила Франциска расхохотаться. — Это не смешно! — завопил англичанин в трубку. — Прошу прощения, — извинился Франциск, старательно изображая серьёзный тон, — но что ты хочешь от меня в этом положении? — Ты так и не сообразил ничего, балбес ты полный. Если я надел разные носки — значит на мне один из твоих носков. Следовательно, если люди увидят — люди узнают. — Не будь таким параноиком, Артур, — Франциск подкинул запонки в воздух; две единственные капли дождя под крышей. — Никто не станет приглядываться к твоим щиколоткам, если у тебя задница словно... — Пожалуйста! — телефон в его руке, казалось, вспыхнул от смущения. — Ты не мог бы просто принести мне этот носок? — Ты хочешь, чтобы я — тот, кого ты бросил ночью совсем-совсем одного — отправился сейчас куда-то к черту на рога и принёс тебе один и мерзкий, должен сказать, носок? Пауза. — Да, пожалуйста. Довольный полусмех, полувздох. — Как пожелаешь, mon cher. Британское утро было переполнено дождём; дождь проливался из серых, приклеенных к горизонту туч, как горячая вода сочится из сломанного крана. Красно-кирпичные дома (одни были покрыты граффити, другие покрыты плющом) таились в своих городах всю ночь (окна закрыты, по изгороди вьётся жимолость), но ближе к рассвету они превращались в чайные фабрики — поставленный чайник, два кусочка сахара (подразумевается четыре), и капелька молока. Будильники пропахли маслом на подгоревшем тосте, дождём на траве и заварёнными чайными листьями. Ароматы медленно плыли по улице, мимо мрачных скал среди рек самого непостижимого из непостижимых оттенков зелёного и мимо осыпавшейся, подхватываемой ветром пыли от белого мела на меню круглосуточных ресторанов. С восходом солнца возвращались к жизни доки: там собирались непромокаемо одетые рыбаки, бездельничали люди с собаками — читать газеты не удавалось из-за дождя; а лодки с белыми парусами и странными именами отправлялись в путь по светлой речной синеве, разбавленной сплавным лесом. А на мостах некоторыелюди ожидали некоторых других, чтобы передать забытые предметы одежды. — Вот, держи, — Франциск протянул Артуру помятый бежевый бумажный пакет и улыбнулся. Француз стоял спиной к воде, локтями оперевшись на ограду моста. — Это же, — Артур заглянул в пакет и сдвинул брови, — это выпечка. — Правильно! — кивнул Франциск. — Но это не какая-нибудь выпечка, а французская, с домашним малиновым джемом. Я всё сам приготовил для тебя — на завтрак. — Замечательно, но я не хочу твоей дурацкой еды, Франциск. Спасибо тебе большое, но я бы хотел только вернуть себе кое-что из одежды. — Невозможно. — Почему? Просто передай мне это. — Но это на мне. — Что? Какого дьявола вообще ты надел мой носок? — Ну, это элементарно — потому что ты взял мой. — Ох, да ради всего... ладно, тогда поступим так: пойдём вон в то кафе и обменяемся. — Mon Dieu, non!Подумать только, Артур — люди увидят нас вместе, ты представляешь? Они подумают, что - — Тише! Тогда-тогда мы зайдём там в туалет и — — Это прозвучало весьма многообещающе. — Заткнись! Почему бы не поменяться здесь? — У меня есть предложение. — Ну давай уже, выскажи его. — Я предлагаю пойти на свидание. — Свидание? — Да, я знаю неподалеку одно очаровательное маленькое кафе, и туалеты там тоже симпатичные, конечно. — Как будто я соглашусь пойти на свидание с - — Ты так беспокоишься, что тебя могут увидеть со мной, Артур? — Всегда. — Даже после того как ты разбудил меня — потревожил мой сон дважды за одну ночь; и, осмелюсь сказать, бросил меня, слишком стыдясь быть замеченным возле моего дома, а потом заставил меня путешествовать и лицезреть с утра пораньше твою персону? И всё это из-за старого и смешно-страшного носка? Твоей просьбы, которую я выполнил без возражений, а, напротив, с удовольствием? Всё притихло на мосту. Свирепый французский взгляд и пристальный английский. — Это не"смешно-страшный" носок. — Тогда «скучно-страшный». Или — знаешь что? К описанию этого подходит любой вид страшности — выбери сам. — Если он настолько не моден — зачем носишь? Верни немедленно. — Дай мне свидание. — Дай мне носок обратно и я ещё подумаю над этим. — Дай мне свидание и можешь уже считать, что носок твой. — Прекрасно. — Прекрасно? — Прекрасно. Мост скрипнул и облегчённо вздохнул. Открылась дверь кафе, зазвенел колокольчик, приглашая зайти. Нечто необычное, одновременно чужое и знакомое было в том, как они держались за руки. Странная пара (или не пара, или не странная — спорный вопрос). — Тебе очень понравится то, что придётся сделать, чтобы вернуть свои запонки. Да. Определённо странная парочка, начиная с их щиколоток. Или просто странная во всём, до самых щиколоток? (Кто может рассказать?)...