Самый медленный поезд

      Только что прошёл дождь. С шумом, одиноко, беспокойно.       А ведь мы любили гулять после дождя, когда воздух становился необычайно свежим, а в песке появлялись крохотные канавки с водой, и на улицах почему-то было особенно тихо. Мы шли бодро, с приподнятым духом, а по обеим сторонам улицы громоздились старые высокие дома, крыши которых чем-то схожи были с выбоинами, а окна с огромными глазами неведомых чудищ.       Мы шли так быстро, будто всё время спешили, я – в лёгкой малиновой куртке, а Юрка - в ярко-красном свитере с огромным воротом.       Мы могли говорить о невероятной чистоте голосов певчих птиц или о том, что люди, которые кривятся при виде секса на экране, имеют в этом плане огромные комплексы. Мы могли спорить о том, кто такие эвенки, и какие модели автомобилей сегодня оккупировали рынок внедорожников. В разговоре с Юркой всё мне казалось столь любопытным, что я часто чувствовал себя ребятёнком, глупым, не имеющим никакого опыта за плечами мальчишкой, который хочет знать бесконечно много и постоянно учиться новому.       По городу мы бродили долго, прохаживая и центральные улицы, и самые захудалые переулки, останавливаясь иногда у ближайшей речки, чтобы посмотреть на паром или вырисовывать на ней «блины» мелкими речными камешками.       «Юрка. Вот видишь, как получилось… Я тебя нашёл. А без этого какая была бы жизнь? Но я бы искал тебя очень долго, Юрка.… До тех пор искал бы, пока не нашёл…»       Юрку я встретил очень даже случайно, когда он, осматриваясь, с небольшой спортивной сумкой, шёл по одной из улиц города. Я хлопнул его по плечу, его рука смешно метнулась в сторону, будто пугливый зверёк, и он обернулся. Прищуриваясь от солнца, улыбнулся, с шутливой заносчивостью, довольно:       - Хорош пугать.       - Ты озираешься так, будто впервые здесь. Ты не знаешь города?       - А ты что. Хочешь быть моим гидом?       - Вообще-то хотел спросить, сколько время.       Мне сразу понравился его голос. Он был мягким, непринуждённо оценивающим, весёлым.       Нам с ним было по пути. Я – этаким развязным бездельником возвращался домой после короткой прогулки, Юрка – будучи проездом в городке, изможденный июньской жарой, шёл к вокзалу. Город он знал и вправду плохо, бывало, останавливался, оглядывался – то ли сомневался, куда дальше идти, то ли дорогу запомнить хотел.       - Ты у вокзала живёшь? – спросил Юрка, одной рукой прикрывая лицо от сухой пыли, которая самым настоящим столбом поднималась с земли. Другой рукой он волочил сумку, волочил, будто даже с трудом, хотя с виду она не была тяжёлой. Значит, было там что волочить.       - Около трёхсот метров будет до автостоянки, а от нее до меня рукой подать. Если в обход справа – только пару домов пройти.       - Путь у меня, надо сказать, нелёгкий.       - Бедный путник.       - «…Я пришел пешком из Парижа, где участвовал в штурме Бастилии, я был голоден и валился с ног от усталости…» - цитировал Юрка, кажется, что-то из произведений Дюма – «Я - бедный путник, который прошел пешком девятнадцать миль»…       - Многовато, слышишь.       - Дорогу покажешь? – улыбка ленивая, и я бы сказал даже высокомерная.       - Влёгкую.       Шли мы медленно, сумку несли по очереди. Юрка даже не смотрел уже по сторонам – со мной говорил. И смотрел на меня. Смотрел и улыбался, самодовольно, живо, прищурив правый глаз из-за солнца, как будто подмигивал. Добрались до станции, а через пять минут уже сидели за миниатюрным столиком привокзального кафе и пили пиво в больших стеклянных кружках. Жара постепенно спадала, но сквозь окна под жёлтыми, потёртыми занавесками ещё припекали лучи.       - Ты расписание поездов хоть знаешь? Ты ехать собираешься? – я шутил, колошматя столик всей пятёрней пальцев, пока Юрка меня не остановил, не положил свою руку на мою:       - Ну-ну, поберёг бы нервы.       И тут вдруг я задумался – а чего это я нервничаю. И стал искать причины. Одна, вторая, третья.…Ни одна из них как-то не клеилась, не была даже чуточку убедительной, потому и пришлось мне ухватиться за правду, ничего более не оставалось, да и была она одна такая приметная как маяк в глухой, густой темноте.       Позднее, много позднее мы с Юркой об этом говорили, когда лежали на берегу реки и смотрели на видневшиеся верхушки высоченных домов из белого камня, а потом пили вишнёвый сок в совсем тоненьких стаканах, который продавали неподалёку на разлив. Мы жили, мы торопились жить, совращаясь каждым новым зовом дня, и представляли, представляли, представляли.… Но больше, наверное, всё-таки представлял я. Как мы с Юркой будем гонять на красном «Ситроене» так, чтобы ветер свистел в ушах, как зимой мы будем падать в снег и размахивать руками, чтобы сделать ангелов. А на застывших окнах автобусов оставлять отпечатки сжатых в кулак рук, чтобы разные незнайки дивились, что же делают там следы детских пяточек.       А дальше всё сложилось слишком удачно. Даже если бы в железнодорожной кассе просто не оказалось билетов – это было бы уже по-другому, не так, это были бы обстоятельства такие. И неизвестно ещё, рад был бы Юрка или жалел бы. Но он тогда так и не дошёл до кассы, и не потому, что выпили мы больше, чем задумали. Оказалось, спешить-то уже никуда и не нужно, а нужно всего лишь отсрочить поездку; на день, на два, навсегда – не имеет значения.       - Смотри, смотри, смотри! Вроде готово, - я одним махом протянул Юрке большой, оборванный с одного края лист бумаги с изображением мужчины.       - Что за соломина между губами? Форма ступней какая-то фаллическая, папироса на пол лица, – Юрка коротко усмехнулся, даже листок не взял, – и это я?       Тут мы оба рассмеялись, надо сказать, от души и долго смотрели друг на друга. Смотрели долго, потому что долго смеялись и ждали оба чего-то такого, что пока только смех и мог передать.       Мы сидели на раскладном диване размером чуть больше метра, я в одних только черных шортах, а Юрка в узких джинсах и в лёгкой, совсем расстегнутой рубахе. Он смотрел фильм старого доброго Кустурицы, а я рисовал своего утомленного, желанного гостя – так мне понравилось его красивое и подтянутое тело.       - Рисунок как рисунок, что тебе не понравилось-то, - я совсем как-то по-ребячески потупился, потом повернулся к Юрке, улыбнулся, тут же и хмыкнул. – Вот тебе живое представление того, как губят чужие таланты.       - Рисунок озабоченного мальчика. Не узнаю потрясного Рубенса.       - Дурак, - я скомкал листок и бросил его в Юрку, а он ещё и успел от него отмахнуться. Тогда я взял листок и выбросил его в форточку, куда сквозняком врывался ветер и обдувал нас с Юркой с ног до головы. Я сидел ближе к окну, и мои волосы порой трепало так сильно, что они спутывались, а иногда даже становилось холодновато, несмотря на обдавшую комнату жару.       Давно перевалило за полночь, когда мы вышли купить чего-нибудь покрепче, благо, совсем рядом пару дней назад соорудили круглосуточно работающий киоск. Хочу заметить, после мы часто выпивали и просиживали ночи в барах или дорогих кафе, заказывая фиксы или коблеры, или тонизирующие коктейли «Вирджин Мэри». Юрка много фотографировал – и когда я показывал ему город, самые разные пейзажи, и когда мы отплясывали в ночных клубах под грохот мощных динамиков. Он фотографировал меня, вдрызг пьяного, полураздетого и орущего: «Ди-джей Фил рулит!» и скромно сидящего на дворовой лавочке с ворохом маленьких синих незабудок. А дома мы смотрели эти снимки, не пропуская ни одного, а некоторые даже крепили на стенах крошечными кнопками или просто засовывали за стекло серванта.       Тогда в киоске мы купили горький шоколад «Риттер спот» и много холодного пива в банках из алюминия. Дома, за столом открыли по баночке, глотнули, решили без стаканов обойтись. Крепкое было пиво, на вкус приятное, а самое главное – холодное, что в такую жарищу – спасение.       - За встречу, – Юрка приподнял баночку, как делается это в таких случаях, затем сделал несколько больших глотков. Я только сейчас приметил, что выглядит он как-то совсем устало.       - За встречу. И за этот день, первый, который вместе провели, - сказал я.       Банка с пивом приятно холодила пальцы, а жажда утолялась.       - Я когда ехал сюда, - сказал Юрка, – мне человек один попался, кошка у него пропала. Выскочила прямо из автобуса, а там люди кругом – яблоку негде упасть. Хозяин ее искать побежал, звал долго, людей расспрашивал. Не нашёл, вернулся в автобус, жалкий такой, понурый. А ты бы кошку стал искать или дальше поехал бы?       - Я искать бы стал, - у меня даже в горле будто запершило, - я бы ведь её любил, кошку-то…       - А я разве сказал, что она твоя.       - Ну, если не моя… Ясное дело, не стал бы! Поехал бы! Да я и не из таких вовсе, которые сильно к людям привязаться могут…       Мне следовало ещё добавить: «и уж тем более я не из таких, которые отрицают в себе то, чего боятся», тогда из меня получился бы отменный врунишка. На тот момент я ничего этого не осознавал, но было что-то такое, отчего хотелось с корнем вырвать все свои пороки или хуже того, надеть на них маску. И до боли, которая всё судорожно колотила внутри, будто маленькие деревянные палочки барабана отбивали дробь, не хотелось, когда бы то ни было, разлучиться с Юркой.       Мы уже прикончили по пятой банке пива, когда он вдруг сказал:       - А ты когда-нибудь кому-нибудь доверял?       - Да, - начал я, и в этот момент он прикоснулся к моей правой руке.       - А как ты знаешь, что человеку можно доверять?       Только я собрался ему ответить, что, дескать, я это почувствовать могу, как он снова, с той же напряжённостью тронул мою руку.       - Ну, я это чувствую, - сразу ответил я.       Могу поклясться, я был как под гипнозом. Жара. В висках пульсирует, и пиво разгулялось по всему телу. Я схватил свой стул и буквально самостоятельным ходом отправил его к другому краю стола, так, чтобы ближе к Юрке было, потом беспокойно сел. Я изучал глазами сначала его рот, потом всё его тело и подавался вперёд, пальцами дотрагиваясь до его колена.       - Ну что ты, что такое… - невнятно говорил Юрка и хаотично хватал меня за руки. Мы были так пьяны оба, ну какие там осторожности.       Он поцеловал меня очень сильно и быстро, потом отстранился, рот приоткрытый, а взгляд пьяный, будто полусонный. Моего ответа ждал, горячий, сосредоточенный. Я поцеловал его, первый раз осторожно, потом страстно, и он меня за запястье схватил, чуточку даже грубовато, потащил в комнату, повалил на диван. Я бы отдал многое только за то, чтобы он раздел меня и ещё больше за то, чтобы он вошёл в меня. Я его хотел до какого-то чудного безрассудства.       Потом я полночи думал о том, что слова любви, дурманящие нежности и попытки безошибочных действий - всё это глупости, бестолковые ожидания от так называемого первого раза с любимым.       И то, что он переспал со мной, без всяких ещё чувств, исключая только страсть, которая проглотила, подмяла под себя томящиеся мои колебания, не задело моих, на тот момент уже потупивших всякую гордость, эмоций.       Когда я уже почти спал, вяло бросив руку на его плечо, он спросил:       - Тебе лет-то сколько?       Я проснулся утром от какого-то непонятного шороха и очень звучного бряканья, по-видимому, раздававшимся за дверью комнаты. Слепило солнце, весело посвистывал ветер, будто зазывал всех горожан прогуляться этим пылким июньским утром. Только открыв глаза, я вспомнил про Юрку, в постели его не было, не разбросана одежда по полу - как с ночи оставлял. Я вскочил, и прямиком на кухню бросился – где ж ему ещё быть.       Он возился с сумкой, перекладывая какие-то вещи из одного отдела в другой, потом снова на место, а то и на пол – отсюда и шорох. Меня и в холодный пот бросило, и к горлу подступил ком от пронесшейся как гоночный автомобиль мысли: «Уезжает».       Я выдавил из себя спокойствие, но от этого стало ещё более гнусно, как будто я потерпел неудачу и теперь скрываю провал.       - Что не так, - сказал Юрка. Его лицо напряглось, руки замерли в пространстве. Он смотрел на меня и ждал ответа. Я понял, что с ложным хладнокровием не вышло, и позволил себе обойтись без такого неискусного контроля.       - Ты что, меня бросаешь, да? – я приближался к нему, чувствуя, что мне такого испытывать ещё не приходилось. Я мало понимал то, что говорил и плохо верил в происходящее, будто всё моё дальнейшее существование зависело только от слов «да» или «нет». В какой-то степени, так оно и было.       Он тогда поспешно обнял меня, и я подумал, что это добрый знак.       - Что за цирк, Владик.       Я расслабился. Это одно из самых приятных ощущений, когда опровергается гипотеза о плохом, а удача вот-вот бросится тебе в руки.       - Я не бросаю тебя, - продолжал Юрка, произнося каждое слово так отчётливо, будто очень уж хотел убедить. – Я разбудил тебя? Очень шумел. Решил навести порядок среди такого хлама, – он указал на сумку кивком головы.       Как рукой сняло всё то, что так напугало и встревожило. Позднее ко мне приходила мысль о том, что было бы, случись всё наоборот. Но я скомкал эти мысли своим сознанием как ненужный кусок бумаги.       Я совсем успокоился и был доволен. В тот день впервые в Юркиных словах я уловил что-то такое, чего не было раньше. Некая доля заботы. Или пропало до сих пор проскакивающее безразличие.       - Я так ошибался, - сказал я.       Я приятно свыкался со всем, что происходило с той поры, как появился Юрка и однажды, когда мы с ним ужинали холодным фруктовым пирогом, я задал ему один вопрос. Тогда мы уже ходили по клубам и другим местам подобного рода и бродили по городу, когда вечером спадала духота и шли дожди. Иногда вечером Юрка делал небольшие пробежки.       - Где твои родные, твои дом и работа? – спросил я и подумал, что он уйдёт от ответа, поэтому потупил взгляд и твёрдо упёрся в ладонь.       Он дождался, пока я посмотрю на него.       - У меня ты - родной, - сказал он. Потом он говорил что-то о летнем отпуске. Я был так задавлен своими раздумьями, что многое сказанное им даже не было мной осмыслено и тогда мне стало совестно, но я промолчал.       - В мои планы входило посетить несколько городов этим летом, - он задумчиво сделал глоток чая, а я смотрел как ветер за окном гнёт деревья. – Но планы изменились, - он отодвинул чашку и протянул мне руку. Потом он улыбнулся с той же лёгкой заносчивостью. – Ведь теперь есть ты, не так ли?       «Ну, я-то и раньше был, но сам по себе был, ничей был.… Не твой…» - как скорый блик мелькнуло у меня в голове. Но, конечно, я этого не сказал.       - Так, - сказал я как можно убедительней. Он уже крепко держал мою руку в своей. – Мне так хорошо ещё ни с одним пацаном не было.       Юрка промолчал, и мне тотчас стало не по себе. Подобное чувство бывает, когда вы говорите «я люблю тебя», а вам отвечают «спасибо» или ничего не отвечают. Потом он поднялся со своего стула.       - Подойди ко мне, - сказал он мягко.       Я почти бросился к нему. У меня в голове складывалась версия, что я уже настолько привязан к нему, что это может выглядеть болезненным. И ещё эта странность, которая исходила от моих действий, проявляя себя в их путаном осмыслении. Я лихорадочно боялся его потерять, и только мысль о том, что в любви так бывает, успокаивала на какой-то мизерный срок.       Я подошёл к нему, он обхватил меня за пояс и притянул к себе вплотную. Футболка на мне покосилась и свободно сползла с плеча, куда он сразу прижался горячими губами.       - Владик, - сказал он.       - Что, - сказал я.       - Я подумал. Ты мне нужен, я что ни делаю, ты в голове. Постоянно…       «Я тоже тебя люблю» - первое, что возникло у меня в уме.       - Ты мне нужен, веришь.       Он что, нуждается во мне или это бред? Скорее всего, я переволновался, и бред просто вытекает как следствие. Эмоции, сильные до какой-то дикости, обдали меня с головой.       - Юрка. Вот видишь, как получилось… Я тебя нашёл. А без этого какая была бы жизнь? Но я бы искал тебя очень долго, Юрка.… До тех пор искал бы, пока не нашёл…       Он обнял меня так, как не обнял бы никто, и я подумал, что надолго запомню этот день. И я действительно запомнил его надолго.       Через пару часов Юрка ушёл на пробежку в добром расположении духа и по обыкновению спокойный и бодрый. Тогда на меня и напал страх.       У меня не было повода для столь сильного, необузданного страха, он вырос постепенно, из обычной тревоги, может даже беспричинной. Я поддался ему без всякой отпоры, и приходилось делать много внутренних усилий, чтобы просто сойти с места на место. Неужели это и есть то обстоятельство, когда любя человека, в глубине души мы всегда чего-то боимся, зная и чувствуя, как много опасностей вокруг. Несчастный случай. Разлад, рано или поздно перерастающий в катастрофу. Или просто внезапная кончина чувств.       К горлу подкатил приступ слёз, и я уже вовсе не находил себе места. А что, если Юрка застанет меня таким? Как я объясню ему это, если даже себе не в силах объяснить?       Я должен был успокоить себя и теперь хотел побыть один, чтобы собраться с мыслями. Я молился, чтобы он пришёл хотя бы через четверть часа. Или через час.       Но он не пришёл ни через час, ни через два. Он не пришёл, когда уже начало темнеть и в воздухе тесными кучками собиралась мошкара.       Он вообще больше не пришёл.       …Я не зарекался на бессрочное одиночество и не делал попыток суицида. Я ждал, чтобы существовать, и моё существо жило, чтобы ждать, но незнание заострило почти всё его внимание на боли. Потому что когда в голове человека живёт незнание, разум так и не находит своего угла, а ситуация хоть самого малого логического завершения. И хоть в логику никак не вместить отдельные человеческие чувства, иногда всё же она требуется сполна.       Моё состояние было шоковым очень долго, и внешне я казался спокойным, но стоило, наверное, всмотреться чуть глубже, как налицо было бы потрясение, едва не дошедшее до крайности. Было и отчуждение от привычных дел, от неверности горю, от варианта быть обманутым и брошенным.       В тот поистине бедственный день моё подсознание забило тревогу раньше меня самого, его бередило странное предчувствие несчастья. Оно даже не было похоже на прежний страх и дало о себе знать, когда после ухода Юрки прошло примерно пятьдесят минут. Когда прошло ещё около получаса, я отчётливо понимал, что волнуюсь.       Моей первой мыслью было «его убили», а второй «его сбил автомобиль». Уже потом я думал о том, что он напился в ближайшем кафе или забрёл по дороге в какой-нибудь бордель, и на миг меня даже схватила обида, что было глупым до абсурда. Но все мои мысли тогда были похожи на абсурд.       Я не помню, сколько раз я приходил к окнам и всматривался в глубины улиц, я потерял этому счёт. Я ни единожды обходил пустырь за домом, где он бегал, будто с каждым обходом надеялся, что он появится там. Я не мог отвечать за правильность своих действий, потому как в них уже была доля безумия.       Он не возвращался, и к ночи я по обыкновению расстелил постель и лёг спать, но вряд ли я знал, что я делаю. Я смог уснуть, но сон был коротким.       Всё, что происходило, не было похоже ни на правду, ни даже на полуправду, и, просыпаясь среди ночи с головной болью, я был уверен, что это сон. А потом от ужаса реальности захватывало дух, будто что-то колкое вперялось внутрь.       Дни без него походили на кошмар и тянулись как вагоны самого медленного в мире поезда от станции до станции проходящего туннель. Когда думаешь только об одном, начинает казаться, что мало-помалу сходишь с ума и нудное, назойливое напряжение парализует всё тело.       И погода та же, и суета на дворе, и время никого не ждёт. Так же бушует жизнь в городе, и кто-то вбирает её в себя полной грудью. Всё как раньше, только его нет. И меня уже нет почти, только одно бытование тела, как тело больного, подключенного к аппаратам.       Я ещё понимал, что ринуться за пределы собственного города – значит, попытаться охватить поисками целый мир и вслепую делать бесплодные шаги. Я всего лишь ждал и надеялся, отгороженный от всякой помощи, потому что я не знал о нём без малого ничего.       Бог мой, я не знал даже его фамилию.       В голове складывалось масса потенциальных вариантов места его пребывания, но одного, точного и неопровержимого я не знал. И незнание это то ли давало надежду, благодаря которой я не сошёл с ума, то ли медленно меня с него сводило.       Наверное, боль от утраты, как бы ты не излечивал ее, не проходит раньше положенного на то срока. И однажды, когда этот срок наступает, ты вдруг понимаешь, что от боли осталась только память, а прежняя размеренность мало-помалу возвращается на круги своя.       Моя же боль не ушла даже тогда, когда появился Мишка. Вероятно, я сблизился с ним от ещё не ушедшего стресса, потому как многое, что я делал тогда, было вызвано именно стрессом.       - А его мобильник? – спросил Мишка, и я кинул ему ключи от его старенького «Шевроле». Он их поймал. – Его вещи и… Может быть деньги.       - Не было мобильника, - сказал я, прикуривая. – Только одежда, фотоаппарат, куча безделушек.… Ну, что там обычно берут с собой в дорогу... Где он хранил свои деньги, в том числе паспорт и дорожные билеты, я не знаю.       Мишка невесело потряс меня за плечо, хотя он старался делать это бодро.       - Не раскисай, ты же шутил утром.       - Да, ерунда, - сказал я, тупо махнув рукой. – Ты, может, остался бы. Мне сейчас это нужно.       - Если хочешь, - сказал Мишка, и мне полегчало. – У тебя круги под глазами и усталый вид. Я дам тебе снотворное через пару часов, чтобы ты проспал до утра.       - Да, это было бы неплохо, - сказал я.       Я слышал, как стонет на улице ветер. Утром я выходил на балкон – он дул с севера – и долго стоял там, хоть он и пугал меня. Кажется, некоторые психотерапевты предлагают такое лечение своим пациентам – борьба со страхом при непосредственном столкновении с ним.       Мишка торопливо сунул ключи в карман и посмотрел мне в глаза. Он сам сейчас мог вызывать жалость у кого угодно. И я был не исключением, потому что всё, что он делал для меня, отнюдь не было азбучным и ещё потому, что отдачи он не получал никакой. Странная складывалась картина - он печется обо мне и разделяет со мной моё горе, а я всё ещё лелею свою прежнюю, но не почившую любовь. Но он хорошо понимал, какой низостью было бы попрекать меня этим. Мы не заключали договор о взаимной верности и не клялись кровью любить друг друга, каждый поступал лишь так, как считал нужным.       Я курил на пустыре и думал о том, какое расстояние может пройти сильнейший смерч, к примеру, в штатах, когда впервые увидел Мишку. Он тогда подошёл ко мне лёгкой походкой и спросил, что я там делаю. Но я не был с ним мыслями даже тогда, когда пригласил его зайти ко мне.       А когда к ночи я чуть не переспал с ним, ко мне пришла странная, абсурдная мысль: я проецирую модель наших с Юркой совершенных отношений.       Моё состояние напоминало мне некий акт лёгкого безумия. Я будто не задумывался о том, что происходит. Будто мне будет всё равно, даже если по комнате вдруг запрыгает стул или пролетит летающая тарелка над домом.       Когда я рассказывал ему о Юрке, выдавливая из себя каждое слово, я пристыдил себя, но я не знал, почему.       Мишка выдерживал всё – мои воспоминания и случающиеся порой истерики. Мои депрессии после очередного секса с ним, Юркины фотографии повсюду и ночи, бессонные или преисполненные страхами дурных снов.       - Сколько лет ему, - спросил Мишка.       - Вроде ему исполнилось двадцать как раз за два дня до того, как мне стукнуло восемнадцать. Он что-то говорил об этом.       - Ты почти ничего не знаешь о нём, да?       - Ну да, - мне стало до того неловко, что я издал короткий смешок.       Я рассказывал всё это только лишь потому, что хотел услышать самого себя.       - Ты бледный. Приготовить тебе чай?       - Да, пожалуй, - ответил я сухо.       Но к чаю так и не притронулся – мне было тоскливо, и я погрузился в собственные мысли. Потом я сказал:       - Так много времени прошло, а я никак не могу забыть это.… Всё думаю о нём, представляешь.       - Это естественно.       - …как же теперь всё это, о чём я думал.… Ну, то, о чём я всё время мечтал.…И его слова, они были самые настоящие…. Всё это так просто пропадёт, понимаешь….       - Может быть, он ещё жив, - сказал Мишка, и я подумал, что это было самое глупое из того, что я когда-либо слышал. Сначала это меня рассмешило, а потом разозлило, и я уставился на него с пробранным отчаянием лицом. Мне вдруг захотелось дать ему пощёчину или что-то вроде того, я вскочил со стула и слезливо заорал:       - Да я предпочёл бы знать, что он умер, чем совсем ничего не знать! – у меня затрясся голос и по щекам покатились слёзы. - Где он? Что с ним? Может, ты мне объяснишь? Посмотри на меня - я же лишь подобие человека, я задавлен этим страшным состоянием, а всё потому, что я никогда не узнаю, что случилось с ним тогда, когда он ушёл на эту чёртову пробежку.       Я упал лицом в руки и позволил Мишке себя успокоить. Выплеснутые эмоции спровоцировали неутешные рыдания. Может быть, тогда я, наконец, поборол шок и понял всё до конца.       Ночью я видел сон. Дверь моей квартиры была распахнута, и я вошёл в неё. На диване сидел Юрка. Он рисовал что-то, согнувшись к коленям, и от сильного нажима карандаша бумага почти рвалась. Рисунок напоминал обыкновенные штрихи, так рисуют, например, землю или небо, но для неба они были слишком тёмными. Рука его металась из стороны в сторону чересчур быстро, и он был похож на сумасшедшего. Кажется, он вытянулся сантиметров на десять. Я вдруг испугался, что он заметит меня, и тело пугливо задрожало. Я попытался сдвинуться с места, но ноги были как закоченевшие. Юрка медленно поднимал голову и вот, я уже должен увидеть его глаза. Но там вовсе и не было глаз, вместо них была земля, и она ссыпалась вниз.       А утром, как только взошло солнце, вернулся Мишка, ноги едва держали его. Он сказал:       - Я его нашёл.       Всё, происходило так, будто мы оба были не в себе. К тому же мы угрюмо молчали и ехали медленно – всего 30 километров в час. Дорога была плохая, местами попадались рытвины, а воздух был тяжёлым.       Я поверил ему, потому что жить так было нестерпимо. Я не хотел услышать пояснений, потому как знал, что его возможности никак не могли зайти так далеко и вернуть мне нормальную обыденность. Но я уже настолько нуждался в ней и так быстро утрачивал силы, что готов был бы даже обыграть ситуацию, которая нужна для возврата сердечного покоя.       Но я надеялся. И не задавал Мишке вопросов, может быть, потом, когда всё уймется, мы и поговорим о том, что в этой истории было правдивым, а что символическим, для нужды, которая не могла больше ждать.       Я знал, куда он меня везёт. Не помню, откуда, но мне была знакома эта дорога. Это было старое, захудалое кладбище, наверняка, одно из первых за последние сто лет. Вокруг росли низкие деревья, кустарники, а некоторые могилки сравнялись с землёй. Здесь уже почти никого не хоронили, но, судя по цветам на отдельных участках и следам на тропах, здесь бывали люди.       Мишка подвёл меня к одной из могил, на ней не было ни креста, ни надгробной плиты, ни каких-либо других знаков.       «Их и не должно здесь быть, если его схоронили наспех».       У меня заныло в груди, затрясло руки, и Мишка обнял меня за плечи. Я посмотрел на него глазами, заполоненными глухим ужасом и проговорил одними губами: «Что всё это значит?» Я на секунду чуть не потерял равновесие, и разом налегла вся горечь.       Он сделал это для меня и сделал этим так много, как никто – он вернул меня к жизни. И я ему поверил, хоть всё это было до крайности странным и только отдалённо напоминало правду.       «Но ведь чего только в жизни не бывает».       - Поговори с ним, - сказал он.       Я присел на могилу с такой болью, какую последнюю, наверное, способен выдержать человек, понимая, что с ним совершается. Это был не Юрка – это была куча земли с проросшей сквозь неё травой.       - Юрка. Вот видишь, как получилось…, - начал я, дрогнув голосом, и заплакал. - Я тебя нашёл. А без этого какая была бы жизнь? Но я бы искал тебя очень долго, Юрка.… До тех пор искал бы, пока не нашёл…