Мёртвые живые деревья

Удивительные, удивительные люди — то есть мы — каждый раз, ощущая, что теперь-то и настал конец, всё же могут сделать ещё один шаг. Каждый вечер мы ложимся спать в уверенности, что не проснёмся назавтра, смертельно окоченевшие от холода, и каждое утро выдыхаем облачко пара, отчего-то всё ещё живые. Мы чудо и мы обличие смерти. И всё же однажды, когда нисходит с гор шаман, потрясая посохом, мы узнаём, что шаг грядущий слишком уж мелок и не спасёт нас. Тогда-то мы догадываемся танцевать молитву о солнце. ...Не мы. Нам не запрещено знать или звать. Но мы никогда не будем танцевать в священном круге. Только самые красивые достойны привлекать солнце, обнажая мертвецкому холоду свои манящие тела. Мы же не уродливы, но мы и не красивы. Солнце, взглянув на нас, пожмёт плечами и отвернётся. Никто нас не держит. Но никто нас и не зовёт, и не знает. Потому-то в нашей осанке нет силы, а во взгляде твёрдости. Нам это известно, поскольку мы так привыкли. И один лишь ты, дурак, спрашиваешь, почему я только и могу, что глазеть издалека. Город замёрзший прекрасен, всё в нём звучит и смеётся: нынче красивейший праздник — праздник молитвы о солнце. Веря: оно не забудет их (если выдержит сердце), пляшут красивые люди, пляшут, пытаясь согреться. В диком, безумном их танце — сладость, и сила, и лёгкость, видимая их бездарность выглядит волей к полёту, дышат искрящимся паром, мёрзнут и жмутся друг к другу… …Где нам, уродливым, старым, нам ли к священному кругу. Нам подобает остаться, пряча под муфтами руки… Друг! мы обучены танцам — взглянем хоть раз, как там, в круге? Нет, ничего не попишешь: в стати, во взгляде отличие… Все мы с младенчества слишком мёртвой подвластны привычке. Вот, полюбуйся-ка: дети мрут, чтобы выстроить город (есть крысоловы на свете, есть, с ними всё ещё спорят). Зная, что некому греть их, зная, что некуда деться, плачут красивые дети, плачут и просят согреться.