и снова затопим соседей водой

первый, о ком он подумал, был сун лань. несмотря на второй – он был почти уверен, что время давно перевалило за полночь – час ночи, синчэнь, не раздумывая, звонит ему, спеша по тёмной холодной улице в сторону его новой квартиры. в лёгкое распахнутое пальто с силой надувает пробирающий до костей ветер, но синчэнь уже запрятал одну руку в большой тёплый карман – пока что хватит. – синчэнь? – из трубки с лёгким эхо слышен обеспокоенный, хоть чуть хриплый и сонный голос сун ланя. – цзычэнь, – синчэнь, неожиданно даже для самого себя останавливается посреди пустой улицы – перед пятном света под старым высоким фонарём – жмурится и прикрывает ладонью рот, заглушая рвущийся наружу вой; глубоко вздыхает, – прости, что так поздно. ты можешь дать мне ключи от моей квартиры, свои я... синчэнь запинается и отнимает телефон от уха, с пару секунд смотрит на ночных бабочек, мельтешащих у яркого фонаря – и чувствует себя точно таким же – с потрохами пойманным в ловушку своей же глупостью. сун лань молчит. ждет; и, собравшись с силами, синчэнь продолжает разговор: – свои я оставил у чэнмэя. не могу сейчас забрать, – каждое слово молнией гремит в такт ударам сердца, делать и обличать свои действия в слова – по-разному весьма сложно в этой ситуации. – вы поссорились? ты наконец ушёл от него? – у сун ланя по ту сторону шумит откинутое в секунду одеяло, а через меньше чем полминуты открывается полка тумбы и звенит связка ключей, – я жду тебя. – спасибо, цзычэнь. синчэнь сразу же кладет трубку, чтобы избежать вопросов, на которые он не хочет – не может – ответить. по крайней мере не сейчас, но сун ланю нужно будет рассказать, он имеет право знать. синчэнь делает пару громких шагов, не оглядывается, хотя знает, как дома уставились на него пустыми тёмными глазницами, готовые сожрать. под рукавом пальто пламенем горит запястье, за которое – совсем легко – его ухватил сюэ ян, а потом с такой же лёгкостью – в прикосновении лишь, не во взгляде – отпустил, когда синчэнь уходил, на этот раз даже не успев обещать вернуться. в глотке застревает вой, а скулы сводит от слёз – не своих, а тех, что заблестели в глазах сюэ яна, смотрящему синчэню вслед. единственная причина, по которой синчэнь оказался сегодня вечером здесь – сун лань, обещающий хорошей компании и взглядом, полным мольбы, просящий «развеяться», без него хотя бы день не сидеть безвылазно дома. по дороге из комнаты в комнату они и в самом деле встречают немало знакомых лиц, но из-за громкой глупой музыки отовсюду пришлось ограничиться вежливым кивком лишь сичэню, приятно устроившемуся у отливающего красным подоконника на высоком кухонном табурете со стеклянным стаканом – до краев наполненным дымящимся чаем, чтобы не выделяться вычурными цветастыми кружками – в руках. а-цин находит их почти сразу в самой дальней комнате, передает свою содовую синчэню, а «циндао» – сун ланю, принявшись, звонким голоском перекрикивая музыку, рассказывать кого и где она встретила, на случай, если они решат сходить поздороваться. синчэнь улыбнулся ей – даже почти не вымученно – и коротко поблагодарил, прежде чем таки направиться разыскивать знакомых с безуспешной попыткой где-нибудь здесь собрать себя заново – как лего – хоть отчасти. он отыскал сичэня там же, уже перелезшего на подоконник, из ящика рядом с собой – занимающего большую часть пространства – раздающего пиво каждому желающему. над ним на карнизе висят по два с каждой стороны маленьких красных фонарика, от чего на лице сичэня постоянно играет мягкий яркий свет, привлекая взгляд. – синчэнь! – сичэнь мягко улыбается, повысив голос, – приятно увидеть тебя здесь, будешь? – и протягивает ему светло-зеленую бутылку, на которой белым по красному грубым шрифтом выведено «циндао». – нет, спасибо, мы поздороваться, – громко произносит синчэнь, широко улыбаясь, – ты здесь один? - а-яо вот-вот должен подойти. синчэня мягкими кошачьими лапами затаскивают в безмятежную беседу, согревают и дают возможность говорить о чём угодно ни слова лишнего не спрашивая. сичэню нравится подбежавшая на пару минут а-цин, он легко треплет её заплетённые в две косы волосы и улыбается, когда она просит перевязать ей растрепавшуюся ленту. но их голоса, как и громкая музыка отходят дальше на второй план, когда в цветастой шумной толпе, рядом с гуанъяо в ярко-жёлтой футболке синчэнь замечает до режущей боли знакомое лицо. родной человек, который, только завидев его, изваянием застывает посреди гвалта и не двигается, затравленно глядя перед собой, не зная, куда себя деть. синчэнь босой ногой наступает на осколки своего конструктора. наверное, всё же не стоило приходить сюда, запоздало думает сюэ ян. идея с самого начала казалась откровенно неудачной и не сулила ничего хорошего, но гуанъяо хорошо – просто ужасающе хорошо – умеет уговаривать, а за его лучистой улыбкой, сладкими ямочками на щеках, в которые так и хочется ткнуть пальцем, и добродушным тоном прячется, как в шкатулке с сияющими драгоценными сокровищами вперемешку с битым стеклом, непреклонные ноты, неотрывный сосредоточенный взгляд и совсем непрекрытое заебало на тебя такого смотреть. сюэ ян не уточняет – какого такого, но по недовольному лицу гуанъяо и скрещенным на груди рукам и так всё понятно. но даже под всем этим надоел-ходить-с-такой-кислой-рожей видом нетрудно распознать искреннее беспокойство, опаску и, быть может, сожаление, которое пропитывает каждый миллиметр ладони гуанъяо, когда он утешающе касается ею плеча сюэ яна. гуанъяо не произносит приторных слов. не обещает, что всё вдруг волшебным образом по щелчку пальцев станет хорошо. он вообще не говорит ничего, но это оказывается тем, что необходимо сюэ яну. и именно поэтому он соглашается прийти на вечеринку к старому знакомому гуанъяо. возможно, он не посчитал нужным упомянуть имя своего давнего друга, возможно, что забыл. возможно – что даже вероятнее всего – сюэ ян просто прослушал. сейчас уже сложно найти где правда, но это вряд ли имеет хоть какое-нибудь значение. сюэ ян понятия не имел, что сун лань переехал в новую квартиру. они сами, откровенно говоря, даже не приятели: можно посчитать по пальцам сколько слов они сказали друг другу за всё время знакомства, а тот единственный, кто мог ему об этом рассказать (за чашкой дымящегося кофе, забравшись с босыми ногами на стул, или устроив голову на коленях сюэ яна), сейчас казался недосягаемым, словно звезда на небе. уже с порога сюэ ян попадает в шумную коллаборацию музыки, невнятных разговоров и чужого смеха. воздух густой, словно вязкое желе, разгорячённый, наэлектризованный. сюэ ян будто ныряет с головой под воду. гуанъяо тащит его за собой вглубь квартиры. сюэ яну, если честно, хочется застрелиться. не стоило сюда приходить – без «наверное» и прочих сомнений отчётливо читается на застывшем, в миг посерьёзневшем лице сун ланя, когда он здоровается с появившимся в комнате гуанъяо, а через мгновение замечает следующего за его спиной почерневшей тенью сюэ яна. их взгляды пересекаются. воздух, кажется, раскаляется до предела. сун лань смотрит, не моргая. его губы сжимаются с тонкую озлобленную полоску. сюэ ян уверен: если бы в комнате больше никого не было или хотя бы стоящего между ними гуанъяо, то он уже бы получил с разворота по лицу. сун лань даже не пытается скрыть свою ненависть, а сюэ ян на это лишь отводит взгляд в сторону – какой бы позорной и раздражающей не была кара, он её, стало быть, заслужил. видимо почувствовав резкие перемены в атмосфере, хотя совершенно растерявшись в их причинах, гуанъяо цепляет на лицо улыбку и спешит представить своего гостя: – это... – мы знакомы, – ледяным тоном перебивает его сун лань. и, не произнося больше ни слова, разворачивается и выходит в коридор, оставляя за собой шлейф недосказанности и разрядами искрящуюся в воздухе злость. ничего не понимая, гуанъяо, нахмуренно обернувшись, смотрит на сюэ яна взглядом что-ты-опять-успел-натворить, на что тот только отмахивается, мол, да ерунда, он просто чокнулся или напился, не парься. гуанъяо вопросительно сводит брови, но у сюэ яна и в мыслях нет посвящать его во все подробности – хватит и сун ланя, всем сердцем желающего переломать ему каждую косточку. он, наверное, просто не переживёт, если его возненавидит ещё и гуанъяо. липкий дискомфорт зудит под кожей, нервы, кажется, вот-вот сдадут и до сухости на языке хочется курить. сюэ ян стреляет у какого-то парня сигарету и, похлопав себя по карманам в поисках зажигалки, собирается выйти на балкон, как вдруг замирает. (у м и р а е т) застывает, не в силах пошевелиться, будто каждая клеточка его тела замерзает под натиском вечных льдов. воздух больными сгустками собирается в груди, выдавливает изнутри рёбра и оборачивает грустных бабочек в сизую пыль – у сюэ яна сквозная дыра и дрожащие пальцы, когда он видит острые – когда улыбается – уголки губ (о них пальцы, кажется, можно резать до крови), аккуратный, словно совсем фарфорово-кукольный, знакомый профиль, смоляные – ужасно, просто невыносимо мягкие – волосы, немного наклоненную набок голову, когда он с интересом слушает собеседника, лёгкий кивок головы, взмах тёмных ресниц... такой эфемерный, невесомый. и вместе с тем – реальный настолько, насколько это возможно. существующий в каждом из параллельных миров, которые как в наказание, как в злую насмешку сюэ ян видит во снах ночь за ночью. неуловимая, недосягаемая иллюзия. будто маленькая птичка-канарейка, которую хочется взять в ладони, спрятать-спасти от уродливого грязного мира и никогда не отпускать. тошнота комом подкатывает в горлу. реальность обрушивается на сюэ яна лавиной и пробивает ударом под дых, а противный голос скользко шепчет над ухом: тот, от кого его нужно защищать в первую очередь – ты. прикусив щеку изнутри (как будто это могло помочь), сюэ ян невидящим бегающим взглядом оглядывается по сторонам. ему нужно уйти, ему нужно свалить отсюда как можно скорее. он просто не... словно тонкая игла с серебряной нитью пронизывает с левой стороны груди. укол совести, укол судьбы? у сюэ яна в голове ни одной мысли. заполонивший разум вакуум, изрешетившееся сознание, где в разломанной иллюзии заглушающим всё вокруг набатом стучали, как затихающее сердцебиение, слова, которые он вряд ли когда-нибудь сможет забыть. нам нужно сделать перерыв. это не было компромиссом, это было вымученным, выстраданным на все сто единственным – последним – вздохом. сюэ ян забрал у него даже воздух. прямо сейчас он знает, что ему лучше уйти, исчезнуть из этого места и больше никогда-никогда, но. сюэ ян не может отвести взгляд. синчэнь смотрит прямо на него. его синчэнь. без капли злости в глазах. без выворачивающей ненависти – её там не было ни до, ни после. никогда. взгляд синчэня всегда ласковый, словно говорящий: всё хорошо, со мной тебе нечего бояться, пропитанный заботой и до дрожи в коленках родной. синчэнь – его синчэнь – смотрит на него, как и прежде, и сюэ яну больше ничего не нужно от этого мира. пусть хоть каждую последующую ночь до конца жизни его будут мучить кошмары, в которых уродливые маски в исполосованных кривых зеркалах как неугасающее напоминание о собственных ошибках, пусть это – действительно всё. потому что если он просит. если это то, что нужно ему, то сюэ ян сделает. всё. – чэнмэй. сюэ ян будто выпутывается из вязкого сна. он непонимающим взглядом смотрит и. курить больше не хочется, хочется, если честно, застрелиться. расстояние между ними сокращается до пары метров, и сюэ ян пропускает этот момент, теряет свою единственную возможность не нарушать данное обещание и себя самого. голос синчэня – такой знакомый, тот самый, что читает книги вслух, рассказывает кучу разных историй о бессчётном множестве людей, тот, что как чашка горячего чая с мёдом и лимоном согревает изнутри в морозный день – настолько близко, что бежать уже никуда не хочется. (хочется остаться здесь навсегда) сюэ ян смотрит на него, на его сияющие глаза, лёгкий румянец на щеках, губы, тонкую шею – сколько раз он на ней свои следы оставлял, не счесть – цепляется за белоснежный, ослепляющий, как сам синчэнь, свитер крупной вязки, в которую так и хочется продеть палец. синчэнь стоит перед ним, как сказочный принц, и рот сюэ яна складывается в слова быстрее, чем затуманенный разум способен обдумать: – ты... восхитительно выглядишь. на несколько мгновений взгляд синчэня становится нечитаемым. он пытается это спрятать – но сюэ ян всё равно замечает, как он сглатывает – и: – спасибо. совсем тихо. почти шёпотом. но сюэ ян всё равно слышит. он выскакивает из комнаты, а в голове всё ещё пульсирует обжигающее, как самый яркий костёр, чэнмэй. изломанные тени заползающих в узкое окно сумерек полосуют стены с кляксами обкрошившейся краски; грязно-серый бетон под слоем песочного, в котором в действительности только ноги о бутылочное стекло резать – у сюэ яна такие же уродливые язвы по всему подреберью, стонущие, зудящие, разрывающиеся изнутри набухшими волдырями отчаяния и беспомощности. распирающее невозможно. выворачивающее наизнанку никогда. сюэ яну хочется свеситься с лестничных перил и. и, может быть, ему повезёт, и его желание в самом деле сбудется в самом скорейшем времени, потому что от взгляда, каким сун лань прямо сейчас прожигает ему спину, электризуется спёртый воздух. частицы его раздражения и ненависти врезаются в стены, крошат пол нод ногами, собираются липкими сгустками по углам, впиваются в каждую клеточку, каждый миллиметр кожи сюэ яна. ярость сун ланя громкая, как беспокойное штормящее море, неуправляемая, словно ураган, прибивающий – разбивающий – волны о берег. залетевший мотылёк растерянно бьётся о тусклую лампу. стучит крыльями о тонкое стекло, трепещет в животной панике и ударяется снова и снова. так отчаянно, так бессмысленно. сюэ яну почти смешно. какая уродливая ирония. вот только смешок застревает в горле ядовитым оскалом. отвратительная ирония. настолько, насколько отвратителен он сам. и поэтому сюэ ян молчит, когда сун лань так ему и говорит: – меня тошнит от тебя. меня тошнит от тебя каждую блядскую секунду с того момента, когда он привёл тебя к нам, – волны его раздражения стискивают сюэ яна колючей проволокой, – от твоих слов, от твоих едких улыбочек, от твоего дурного характера, – голос сун ланя холоднеет всё сильнее. он делает шаг, словно наступая: – везде, где ты появляешься, всё, к чему прикасаешься, оборачивается пиздецом. я просто... сун лань замолкает, и сложно понять – то ли не может подобрать подходящих слов, то ли ненависть переполняет его настолько, что он уже не может её контролировать. его всегда сдерживает присутствие в пределах досягаемости синчэня, ради которого он продолжает столько времени терпеть, душить в себе разрастающийся, как снежный ком, тугой клубок закипающей ярости, проглатывать осколки того, что так хочется сказать. но. десятки-сотни разных но кружатся в воздухе, потому что сун лань – как бы сильно он не хотел этого признавать – видит, знает и чувствует. и тот факт, что он выволок сюэ яна за собой из квартиры, оставляя за хлопком двери вечеринку, веселившихся гостей и потерянного синчэня, означает лишь то, что чаша его терпения переполнена до краёв. – я просто... просто не понимаю, что он забыл рядом с тобой, – выплёвывает ядом сун лань. каждое его слово насквозь пропитано оголённой, как провод, злобой. сколько раз ему приходилось вытаскивать разбитого синчэня из пучины отчаяния и тоски, сколько раз приходилось кропотливо склеивать по кусочку, собирать с основания, как шарнирную куклу. у сун ланя перед закрытыми глазами, словно ночной непроходящий кошмар, его побелевшее лицо, потускневшие глаза и взгляд куда-то сквозь, когда синчэнь в очередной раз приходит к нему посреди ночи под дверь и не знает, куда себя деть. не имеет ни малейшего понятия, что ему с собой делать. как быть с. как существовать без. сюэ ян смотрит вниз с высоты восьмого этажа невидящим взглядом и ненавидит. ненавидит себя больше, чем сун лань. сильнее, чем вся человеческая ненависть, собранная в удушающую титановую цепь на его шее. ярче и озлобленнее разъярённого неконтролируемого пламени. там, за дверью, остаётся тот единственный, кто может притупить засевшую в груди ярость. кто одним только прикосновением ласковых ладоней способен успокоить дикого зверя, что рвёт и мечет в клетке из рёбер. сюэ яну так хочется сейчас оказаться рядом с ним. хочется настолько, что он согласился бы на то, чтобы это стало последним мгновением его жизни. его последним вздохом, его желанным сном... но он не может. не позволит себе испортить то единственное, о чём его просил синчэнь. ведь всё, что сун лань бросает в него сейчас острыми осколками битого стекла, правда. в ушах несмолкающим эхом застревает: тебе так повезло. тебе просто чертовски повезло, что он вот такой. острым краем впивается ниже лопатки: ни снаружи, ни внутри ты не достоин его. немой крик разрывает сюэ яна, полосует больными канатами, выкручивает-выламывает кости. не достоин не достоин его выворачивает наизнанку. – я знаю, – почти неслышно, – знаю... сун ланю, если честно, невозможно сильно хочется его ударить. спустить с лестницы, скинуть в пролёт или вытолкнуть из окна. чтобы больше никогда не видеть. не видеть его рядом с. но он лишь произносит севшим голосом: – тогда какого чёрта? и от этого сюэ яну становится невыносимо больно. лучше бы он сбросил его вниз. терпко-горячий аромат расползается по кухне, сун лань выключает кофеварку и наливает здоровенную пузатую чашку почти до самого края. прикрыв глаза, он с наслаждением вдыхает запах свежесваренных зёрен и позволяет себе вот так постоять, с упоением втягивая любимые горько-тягучие нотки и абсолютно ни о чём не думать. мгновение поистине прекрасное, но, как и любое волшебство, длящееся ровно столько, сколько нужно, чтобы по нему сразу заскучать. из дымки наслаждения сун ланя беспощадно вырывает трель дверного звонка. обречённо вздохнув, сун лань идёт открывать, и в его голове ни одной мысли о том, кого там принесло – ему попросту не хочется размышлять о вопросе, ответ на который он узнает через секунду, и даже если бы он прикинул все возможные варианты во всех существующих и выдуманных вселенных, ни в одном из них не прозвучало бы имя сюэ яна. только чудом сун лань не выливает горячий кофе себе на ноги. распахнув дверь, он смотрит на сюэ яна, и в его взгляде плещется целый водоворот невнятных чувств, раскинувшихся разнокалиберным спектром от недоверия, недоумения до искреннего удивления. даже сам сюэ ян, наверное, не сможет объяснить, зачем он побитой собакой с повинной притащился к сун ланю – они, вроде как, никогда не были ни друзьями, ни хотя бы привет-как-дела-пока приятелями (и, если честно, вряд ли когда-нибудь смогут ими стать), но то ли это поднятый белый флаг, то ли крепкое осознание того, что вот этот вот тяжёлый взгляд и все те слова, которые сун лань наговорил ему несколько дней назад, это всё – от и до – заслуженное, то ли это извращённая в своей мазохистской природе форма получить по заслугам. а возможно, что сун лань просто тот самый человек, который способен ткнуть в собственные грехи носом и внятно и доходчиво по пунктам расложить в чём он, сюэ ян, конкретно облажался. «во всём», – беспрекословно читается в прищуренных глазах сун ланя. и с этим очень сложно поспорить. и поэтому сюэ ян лишь негромко спрашивает: – можно? с полминуты подумав, сун лань отходит в сторону, пропуская его в квартиру. сун лань не считает, что капитуляция заслужена. скорее – вынуждена, за неимением других вариантов. но тот факт, что сюэ ян сам приходит к нему с бесконечным глубоким омутом вины в глазах гасит атаку на корню. что-то вроде: кофе я, конечно, не предложу, но и на колени тебе его не вылью. вместо этого он отвечает безразличным молчаливым кивком на: – я закурю? и открывает пошире окно. у сюэ яна в голове что-то между смерчем и стойким желанием тушить окурки о руку. он выдыхает облако дыма и смотрит, как оно медленно рассеивается в воздухе. чувство потерянности за последнее время ему становится почти родным, но всё таким же колючим и неуютным. сун лань, словно здесь больше никого и нет (этой аналогии с пустым местом даже удивляться не приходится), начинает мыть чашку, чистить кофеварку и делать вид, что ничего и не произошло. его равнодушие, размеренные движения и расправленные плечи действуют отрезвляюще: он не произносит ни слова, но его осуждение витает в клубах сигаретного дыма так чётко, так осязаемо, что сюэ ян буквально чувствует этот вкус у себя на языке. – мне, наверное, стоит извиниться? сун лань выключает воду и стряхивает холодные капли с рук. на его губах – такая же ледяная усмешка: – ты собрался торчать здесь до утра? сюэ ян не сдерживает хриплого смешка. список его провинностей бьёт рекорды, и сун лань был бы не сун ланем, если бы упустил возможность напомнить об этом. – я просто... – забудь, – тут же осекает его сун лань. – я даже знать не хочу, что человек вроде тебя способен признавать вину и извиняться. сун лань бы ещё мог добавить, что это мешает ему трезво смотреть на вещи, но проглатывает – когда он безоговорочно принял сторону команды синчэня, то уже ни о какой трезвости и объективности не могло идти речи. и понимание этого даётся ему безумно тяжело. как бы сильно он терпеть не мог человека на своём подоконнике, как бы сильно не желал больше никогда не видеть его ни в своей жизни, ни в жизни того, чьё имя камнем зависло в воздухе, где-то на отголосках здравого смысла он понимает, что не бывает виноват кто-то один. хотя сюэ ян даже не отрицает своё превосходство в куче наломанных дров. и от этого сун ланю страннее всего. вроде: если бы сюэ ян повёл себя, как последняя мразь, ему стало бы хоть и мерзко, но гораздо привычнее. но сюэ ян сидит перед ним и выглядит так, будто действительно хочет попросить прощения. сун лань тяжело вздыхает. он понятия не имеет, будет ли корить себя за эти слова после, но сейчас они кажутся ему единственно верными. – иди к нему. сюэ ян поднимает на него взгляд. – что? – непонимающе переспрашивает он, хотя прекрасно всё расслышал. – ты должен пойти к нему, – складывая руки на груди, повторяет тот. – я не хочу даже влезать в подробности, копаться в чужом грязном белье, разбираться с чьими-то проблемами, но я знаю наверняка, что синчэнь хочет тебя увидеть. он не говорил мне об этом, как, впрочем, и о многом другом, но... очень несложно догадаться. ураган внутри сюэ яна закручивается новыми витками. синчэнь хочет его увидеть. его синчэнь. от одной этой мысли всё прежнее переворачивается с ног на голову, а в груди, вместе со сказанными словами, поселяется стрекочущее чувство, за которое сюэ ян хватается, словно за показавшийся наконец берег. он слишком долго беспомощно барахтался в тёмном, как самая поздняя ночь, озере вины, последних надежд и ненависти к самому себе, что цепляется за протянутую палку так отчаянно, теряется и совершенно не знает, что ответить. а сун ланю его ответ и не нужен. только не ему. поэтому он лишь повторяет: – иди, – и, исказив губы в полуулыбке, добавляет с напускной серьёзностью: – вали уже из моей квартиры. сюэ яну требуется всего несколько мгновений на то, чтобы нацепить обувь и выскочить в подъезд. уже сбегая вниз по лестнице он бросает напоследок: – спасибо! и в его словах ни капли лжи. синчэнь живёт совсем недалеко от сун ланя, но сюэ ян несётся так, словно боится опоздать. он перебегает улицу на мигающий сигнал светофора, и ему вслед доносится недовольное гудение машины, но это едва ли сейчас способно его взволновать. ведь синчэнь хочет его увидеть. сюэ ян бы мог умереть только за это. ещё несколько дворов, и до нужного дома он добирается в рекордные сроки. горло сковывает саднящей резью, и лёгкие будто наливаются свинцом. почти у самого подъезда сюэ ян сбавляет темп – накатившая одышка разрывает на части грудную клетку, – поднимается по лестнице и... замирает. останавливается перед нужной, такой до боли знакомой дверью и совершенно не понимает, что он делает. он же обещал ему. сюэ ян же дал ему слово, что будет ждать столько, сколько потребуется. а всего одна фраза навела в его голове полный хаос и чуть всё не разрушила. попятившись назад, сюэ ян, с ужасом думая о том, что чуть не натворил, спускается на несколько ступенек и присаживается на верхнюю, пытаясь успокоиться. тяжело дыша, он закрывает лицо ладонями. нужно собраться. взять себя в руки. прилепить отвалившиеся кусочки обратно и постараться больше не делать групостей. последнее – самое главное в его негласном списке. сложно сказать, сколько проходит времени, пока он сидит на лестнице, но кажется, что достаточно для того, чтобы подобрать себя с бетона и уйти, но когда сюэ ян уже почти нашёл в себе силы повернуть назад, реальность, скрещенная с иллюзией из снов, неожиданно обрушивается на него. – чэнмэй? убирая ладони от лица, сюэ ян не понимает где он и кто он. на самой нижней ступеньке стоит синчэнь с пакетом в руке и удивленно смотрит на него. его синчэнь. идеально заправленная постель дома у синчэня мягкая и почти удобная, если бы не пружины матраса, больно поддевающие, когда всем весом опираешься на него в одной точке. не всегда всё так плохо, когда на нём они вместе – никакие пружины значения не имеют – лишь они перед глазами друг друга. сейчас – когда синчэнь головой осознает режущую боль где-то в бедре, пока сюэ ян всем весом навалился на него, крепко обхватив руками – он не ощущает ровным счетом ничего, кроме обжигающего тепла чужого тела; видит чуть колышущиеся на ветру отросшие грязные волосы, но холода не ощущает. сюэ ян горячо дышит в изгиб шеи, и носом трётся о тёплый вязаный свитер, чуть задевая кожу, щекочет. – прости меня, – на грани слышимости произносит он, пальцами крепче сжимает бока синчэня почти до боли, – прости, прости, прости. – я здесь, всё в порядке, – синчэнь целует его куда-то в тёплый лоб и обнимает крепче, чуть дальше подвинувшись на матрасе. «и ты прости меня» так и остается невысказанным, застревает поперёк глотки рыбной костью, и синчэнь надеется, что сюэ ян сам услышит это его прикосновениями, тесными объятиями и невесомыми поцелуями в макушку, которые он оставляет каждые секунд тридцать, чтобы убедиться, что сюэ ян здесь и в порядке – оставил его, не убил, он в порядке. синчэнь тихо-тихо спокойным тоном зовет: – чэнмэй, – щекой упираясь ему в голову, повторяет ещё раз, – чэнмэй, всё хорошо, я не уйду, чего ты так вцепился? – и легко, совсем чуть смеётся, слышно лишь им двоим. сюэ ян едва ли отстраняется, не разжимая объятий, смотрит прямо с серьёзным выражением лица, и если бы синчэнь не знал, что собственными руками раз за разом тушит малахитовые искорки в его глазах, то от несвойственной ему сосредоточенности было бы смешно. и синчэню смешно. до горьких слёз. тяжело за него и за то, что он возвращается к нему побитой собакой под дверь каждый раз. синчэнь оставляет первый лёгкий поцелуй у него на щеке, поднимается дальше и чуть выше, к веснушкам, касается губами каждой, считает их россыпь как звёзды на ночном небе – с восхищенным обожанием и почтением перед великим. холод всё же приходит, не свой – сюэ ян, одетый в одну лёгкую футболку с какой-то дурацкой надписью, начинает дрожать и ластиться к тёплому синчэню ещё теснее, и ему снова становится гадко; неизвестно, как долго он просидел на ледяной бетонной лестнице, который день сюэ ян в одиночку успокаивался холодом, сидя в своей продуваемой осенними ветрами квартире прямо как есть, полуголый. синчэнь плотно закрывает окно, захлопывает форточку в другой комнате и возвращается к сюэ яну, заворачивает его в одело и свои объятия. хочешь – грейся вдоволь, не болей и больше не мёрзни, я впредь не уйду и не оставлю тебя. в чужих руках и теплом одеяле сюэ ян так и засыпает до самого рассвета, не выпуская его рук. синчэнь смотрит, как по его лицу медленно гуляют холодные солнечные лучи, а тень двух сгорбившихся фигур падает на противоположную стену, причудливая и слегка даже до смешного уродливая. правдивая.