Кит

Осень в этом году наступила так рано.

      Резко похолодало, дожди начали сыпаться на землю в начале сентября и все не прекращались. Изо дня в день я видел в окно воду, падающую на землю и расплывающуюся по ней лужами-озерами, лужами-морями — все тонуло в мокрой влаге, все было осыпано прозрачными каплями. По утрам же воздух накрывался туманом, дремал, не давая проснуться ничему, иногда кутаясь белой дымкой чуть ли не до полудня.

Океан был неспокоен все время.

      Как только начались дожди, он волновался, переживал, постоянно был встревожен чем-то, а когда к нему подходили, кажется, — лишь больше нервничал. Серые волны вздымались совсем невысоко, бежали к берегу не быстро, но с явным беспокойством, ударялись о него и откатывались назад, а затем, будто бы позабыв о чем-то сказать, неслись обратно. Лишь по ночам, когда океан дремал, он был немного спокойнее, и только иногда всхлипывал, словно ему снился кошмар. В такие моменты мне хотелось его успокоить.

В одну из таких ночей я увидел в воде кита.

      Такой же серый и необъятный, как океан. Он был один, выглядывал из воды, смотря на меня своим огромным глазом, пока лежал на боку, а волны все тихонько взвывали, временами толкая его. В отличие от океана кит казался безмятежным. Его мощные плавники будто бы укрощали беспокойную воду, сам же он совсем не тревожился, размеренно выдыхая, вздымая тем самым вверх водяную крошку, столб мелких, как туман, брызг. Я смотрел на него с причала, щурился от холода, пряча нос в шарфе. — Холодно, — ветер не заглушил моих слов — наоборот подхватил и унес в темную вязкую океанскую воду. — Осень ведь, — кит моргнул и выдохнул снова. — Холодно.       Кит смотрел на меня, а я устремлял взгляд на невидимый горизонт, туда, где океан сливался с небом, и звезды не могли мерцать в ледяной темной тиши, отражаясь в дрожащей воде, потому что небосвод от своего начала и до самого конца был покрыт тучами.

Мы разговаривали каждую ночь.

      Я выходил из дома поздним вечером, шлепал стопами по лужам, в которых дребезжали лишь блики собственных крохотных волн, после оставлял следы на промокшем песке, а затем стучал подошвой по влажным доскам причала. Когда подходил к краю, кит уже высовывал свою морду и в знак приветствия выпускал в воздух фонтан соленых брызг. — Сегодня океан спокойнее. — Да, но только на поверхности.       Я смотрел в огромный глаз кита, а он медленно моргал, одним плавным движением выгибая свое тело и шлепая где-то там по воде своим хвостом. Над океаном несся пронзающий ветер, который забивался под подол куртки, царапал шею и мелко покалывал на щеках. Однако киту было все равно. Он покачивался на волнах и разговаривал со мной тихо, не нарушая собственного спокойствия ненужными вскриками или дрожанием голоса.

Мы стали лучшими друзьями.

      И оба хранили нашу тайну. Никто не знал про то, что кит по ночам беседует с человеком и поет ему свои китовьи песни. Никто не знал про то, что человек терпит жуткий холод морского ветра, чтобы ночью поговорить с китом и послушать его пробирающее до мурашек пение. Потому что эти песни были прекрасны, и ради них стоило заставить себя остаться еще на пять минут, пока пальцы на ногах совсем не застывали и практически переставали двигаться от холода. Потому что в этих песнях слышалась вся тоска океана, который не желал, чтобы осень наступала; все упорство остальных китов, которые били со всей силы по воде на рассвете, стараясь быстрее добраться до того места, откуда вставало солнце; все их же грусть и слезы, когда на таких самых рассветах люди вонзали гарпуны в сердца собратьев, чьи плавники оказывались недостаточно сильны, чтобы долго гнаться за солнцем. — Ты не стараешься его догнать, потому что у тебя слабые плавники? — Нет. — Почему же тогда? — Я и так счастлив.

***

Однажды кит уснул в нашей с ним гавани.

      Я долго кутался в куртку той ночью, стараясь закрыться от пробирающего до костей ветра и не желая уходить. А проснувшись, захотел убедиться, что кит уплыл до того, как с причала начали сниматься первые лодки.       Я шел, смотря под ноги, пока дождь капал на ботинки, разбивался каплями на них и скатывался, оставляя рваную водяную дорожку. На земле было еще больше луж, еще больше воды. Когда поднял глаза, океан был уже совсем близко — можно было отличить отдельные серые волны, пенящиеся сегодня и чересчур нервно мечущиеся возле берега. Близко, но недостаточно, чтобы успеть.       Люди были уже на китобойном судне, которое не выплыло из заводи, а остановилось в самой ее середине. Они пришли за ним.       Я бежал быстро, перепрыгивал лужи, которые вздрагивали от упавших в них капель, задыхался от ледяного воздуха, сковывающего мои легкие, и говорил, без остановки говорил киту, чтобы он быстрее проснулся и уплыл. Однако ветер глушил мои слова, подхватывал их и уносил обратно к земле, а не к морю. Руки уже замахнулись, когда я остановился на краю причала. Мне было видно все: и людей с кровавыми гарпунами и счастливыми улыбками, и кита, все еще умиротворенно спящего, и обеспокоенный слишком сильно океан, чересчур яро бьющий волнами по бортам лодки. А после — кит сделал то, что не делал никогда. Один длинный звук, пронзающий, словно его песня…

Кит закричал, и кита не стало.