Внеорбитность

      — Хороша Маша, да не наша, — Джексон показательно вздыхает, украдкой хитро поглядывая на друга. Шилов невозмутимо затягивается, отгораживаясь плотной завесой сигаретного дыма. Ему всегда было глубоко плевать на слухи, сплетни и домыслы. На непрозрачные намеки тем более. Он же Шилов. Ему по статусу положено давать пищу для сплетен самого разного толка. Даже если эти сплетни — о его нежной дружбе с той-самой-Швецовой.

---

      — Ох, Швецова, напросишься ты у меня на служебную проверочку-то, а, — осенней мухой навязчиво зудит Филонов, семеня вслед за Машей по коридору Главка. — Ей-богу, напросишься…       — Филонов, отстань, — Швецова лишь раздосадованно выдыхает, устало закатывая глаза.       — Нет, а что это отстань-то? — Николай Петрович, опешив на миг, в несколько шагов догоняет ее уже на улице, возмущенно пыхтя. — Что значит отстань? Хамишь, Швецова! — переведя дух, снова заводит старую пластинку. — Нет, ну а в чем я не прав, Маш, скажи! Вот вляпаемся мы, попомни мое слово! Да на твоем Шилове клейма ставить негде!.. — и ненадолго запинается, поймав выразительный как-ты-меня-достал взгляд. — А ты глазами-то не сверкай! Лучше послушай, что тебе умные люди говорят…       — Это ты себя имеешь в виду? — невинным тоном уточняет Маша, захлопывая перед носом начальника дверцу служебной машины.       — Вот только язвить не надо! — Филонов втискивается на сиденье рядом, продолжая недовольно бубнить о грядущих неприятностях, которых им точно не избежать. Из-за Швецовой конкретно и из-за ее «мутного хахаля» в частности. Маша устало отворачивается к окну, разглядывая лениво ползущие по стеклу мелкие капли дождя. Промозглый Питер задыхается осенью.

---

Роковая женщина и роковой мужчина. У него за плечами — череда невосполнимых потерь. На его совести — гибели людей, которых он не смог защитить. У нее в анамнезе — несколько человек, погибших так или иначе по ее вине. А еще их имена — почти что легенда в криминальных кругах Петербурга. Следователь, которому доверяют даже преступники. Опер, которого уважают даже бандиты. За ними шлейфом — самые противоречивые слухи и самые нелепые домыслы. Когда сталкиваются две звезды, взрыв неминуем. А они и не пытались спастись.

---

      — А знаешь, как ее свои называют? — спрашивает вдруг Джексон, плюхаясь на скрипучий стул возле входа.       — Ну? — Шилов стряхивает пепел в чашку с недопитым кофе.       — Маша — смертушка наша, — Джексон театрально понижает голос, не забывая разливать водку по стопкам. — У них даже примета такая есть: связался со Швецовой — пиши завещание.       — Жек, да ладно тебе всякую чушь нести, — недоверчиво хмыкает Рома, прикуривая новую сигарету.       — А ты не смейся, Ромела, — суровеет Джексон, грохая бутылку на стол. — Знаешь, сколько бандюганов полегло ради ее прекрасных глаз? У-у-у… — и, махнув рукой, тянется снова к бутылке. — Так выпьем же, друг мой Рома, за то, чтобы миновала тебя чаша сия… Шилов только усмехается, глядя на друга с неприкрытой иронией. И только где-то в самой глубине сердца смутным предчувствием разливается настороженный холодок. Кажется, спасаться уже бесполезно.

---

Спасаться уже бесполезно. Маша понимает это, когда в один из вечеров Шилов, как настоящий джентльмен, провожает ее до самой квартиры. Не напрашивается на чай или кофе, не пытается поцеловать и ни на что не намекает — просто смотрит так, что в груди осыпаются звезды. Становится страшно, волнительно и до пронзительной дрожи жарко.       — Спокойной ночи, Роман Георгиевич.       — Спокойной ночи, Мария Сергеевна. В его голосе сквозь отглаженную официальность — нескрываемая ирония. И что-то еще… что-то, от чего отчетливо кажется: звезды в груди вот-вот разорвутся. Но он уходит. Медленно гаснут звезды.

---

Когда сталкиваются звезды, взрыв неминуем. Шилов впервые целует Машу майским вечером у парадной, затонувшей в сизых сумерках и молочно-белых черемуховых цветах. Это их первый взрыв длиной в бесконечность.