Не романтизируй

Еще в детстве, лет эдак до 10, я был пухленький малыш с розовыми щеками и булкой в кармане. Сейчас, взглянув на меня, сложно поверить в это. И некоторые, действительно, отказываются воспринимать этот факт. Только старые рамки с фотографиями, стоящие на полке в маминой комнате, могут подтвердить существование Антона Шастуна, который не выглядел как смерть. Мать чуть ли не каждый день протирает их влажной тряпкой, горько вздыхая и кидая печальный взгляд на меня. Сейчас мне 18 годиков от роду, недавно я окончил школу и собираюсь в университет, на дизайнера. Однако все пророчат моей персоне дорогу прямиком в гроб. Практически каждый второй тычет меня носом в тот факт, что человек почти два метра ростом не должен весить 50 килограмм. Великие умники и умницы кругом нашлись, ага. Постоянно удивленные и обеспокоенные взгляды родственников и друзей и слезливые глаза матери порядком заебали меня, они все мне талдычат про скорую смерть, если я не начну поправляться. Очень сильно спасибо им за этот позитив. Я никогда не считал себя худым и, тем более, не считаю сейчас. Но всегда стремился к этому, ибо насмешек по поводу моего веса в детстве я слышал целую тонну. Сейчас мое тело не идеально, однако намного лучше того, что было раньше. Еще бы скинуть 5-6 кило и будет отлично. И откуда нашлись такие глазастые люди, увидевшие у меня анорексию? Искренне не понимаю этого…

***

Больницы. Всегда ненавидел их и старался избегать походов к людям в белых халатах. Если бы мама не заставила меня идти сюда, поставив на кон мое платное обучение в универе, в жизни бы не пришел в это гиблое место. Здесь пахнет смертью, отчаянием и медикаментами, отчего в горле начинает першить, а голова сразу наполняется отнюдь не веселыми мыслями. У всех людей, сидящих здесь, печальный взгляд, они то и дело нервно теребят и без того замусоленные талончики или же отстукивают ногой по новенькому паркету своеобразную чечетку. Волнуются, видимо. Я же нахожусь в полнейшей прострации, мама что-то тараторит мне на ухо о каком-то высококвалифицированном враче, который обязательно поможет мне (с чем поможет, собственно? Я здоров), но звуки слышны так, будто нахожусь под водой, да и плевать мне на этого великого доктора. Просто хочу, чтобы все это кончилось. К горлу уже подкатывает тошнота, во рту кисловатый привкус, а голова идет кругом. Сейчас быстро докажу маме, что со мной все нормально и, наконец, она отвяжется от меня. Из кабинета номер 25, очередь в который я и отсиживаю, за руку выводят девушку с капельницей. Выглядела она, мягко говоря, скверно. Тонкие ноги, словно две спички (и это еще я худой), жидкие волосы, заплетенные в хвостик, дрожащие сухие руки с выпирающими венами как у старушек. Мне плохо удалось рассмотреть ее лицо, заметил лишь взгляд. И, честно скажу, я никогда не видел столько печали и отчаяния. — Наша очередь, Антош, — мама суетливо подскакивает, хватая меня за локоть и заталкивая в кабинет первым.

***

Помещение встречает меня ослепительно-белым светом, отчего хочется крепко зажмурить глаза, дабы они не были испепелены. Мать усаживает меня напротив врача, который что-то быстро-быстро черкает в своем журнале. Тем временем я решил осмотреть кабинет. Ну весьма неплохо тут, я вам скажу. Обставлено все довольно солидно, правда, белый цвет мебели и стен вкупе с вырви-глаз освещением — такое себе. — Итак, — мужчина поднял взгляд пронзительно-голубых глаз и начал придирчиво осматривать меня, отчего я нервно поерзал на стуле, — Шастун Антон Андреевич, верно? — Верно-верно, доктор, — ответила за меня мама. — Меня зовут Попов Арсений Сергеевич. Рассказывайте, с чем пожаловали? , — я уверен, что он и без того все понял и увидел, однако как приличный врач решил выслушать версию пациента. Мать начала торопливо изливать ему свою душеньку по поводу нерадивого сыночка, который так и стремится подохнуть, едва дожив до 18 лет. Эти речи за последний год стали слишком привычны для меня, поэтому я даже не стал вслушиваться в то, что щебечет моя матушка, и уставился в окно пустым взглядом. — Антон? , — я перевел затуманенные глаза на лицо мужчины, который, видимо, уже не в первый раз зовет меня. — Что...? — Расскажи мне, как ты себя чувствуешь? , — доктор откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — Мой представитель, кажется, вам поведал уже все, — я кинул взгляд за свою спину, где недавно на стульчике примостилась моя мама, однако он оказался пуст, — а где…? — Я попросил ее выйти. Так что? Я хочу услышать, что ты мне расскажешь по поводу своего состояния. — А что говорить, собственно? Я чувствую себя прекрасно, ничего не болит, ни на что не жалуюсь, — Арсений Сергеевич нахмурил брови, явно что-то обдумывая. — Антон, опиши мне образ идеального человека. Каким ты его видишь? — Эм…чего? Это к чему вообще? , — врач смотрел выжидающе и не стал дважды повторять свою просьбу, кажется, он не шутит, — ну…не знаю даже, — этот вопрос ввел меня в ступор, мысли хаотично крутились в моей голове, но ничего стоящего я ухватить не мог, — Я бы назвал идеальной, пожалуй, одну модель. Это парень. У него красивое худое тело и мраморная кожа… Во-от, — господи, что вообще высрал мой мозг? — Это все? , — Арсений Сергеевич вопросительно вздернул бровь. — Ну…да, — я не могу прочитать эмоции на его лице, так как оно ничего не выражало, однако по глазам видно, что он даже не удивлен моим ответом. — Антон, ты видел девушку, которая была здесь до тебя? — Видел. — Как думаешь, сколько ей лет? — Эм…25? — Ей 16. У нее анорексия, — доктор потер большим и указательным пальцем переносицу, прикрыв глаза, — знаешь, я спросил её, почему она решила худеть. Как считаешь, каков был ее ответ? — Я не знаю, — отчего-то я перешел на шепот. — Она хотела «как в фильме». Там такие девочки всегда находят свою любовь, их не обделяют вниманием, а они сами трагично сидят на подоконнике, глядя на льющий за окном дождь. Красиво, не правда ли? Так романтично и заманчиво, — сплошной яд в интонации врача, ему явно мерзко говорить это. Он старается держать лицо, вести себя спокойно, но видно, что его распирает ярость на все это. — Зачем вы это мне рассказываете? — Каковы твои причины похудения, Антон? , — вопросом на вопрос — запрещенная тактика. — Мне это нужно, — просто отвечаю я, пожимая плечами. Арсений Сергеевич буравит меня взглядом, а его мозг вот-вот начнет дымится. — Ты же уже похудел, не так ли? — Этого мало. Доктор медленно поднялся со своего кресла и приблизился ко мне, облокотившись на подлокотники моего стула, таким образом отрезав мне пути отхода. Его лицо было в паре сантиметров от моего, я, кажется, ощущал его дыхание. Непозволительно близко, никто не приближался настолько, я не допускал такого. Но ничего не мог сделать, тело словно онемело и отказывалось слушаться, поэтому я лишь глупо открыл рот и тонул в его голубых глазах, которые так и норовили заглянуть в самую душу, разобрать по полочкам, увидеть все потаенные места. — Тебе нравится то, что ты видишь в зеркале по утрам? Ты доволен, что можешь пересчитать свои ребра, не втягивая живота, — Арсений Сергеевич говорил медленно, тихо, с низким тембром, отчего у меня пробежали мурашки. — Я…я…не знаю, — я, действительно, задумался. А нравится ли мне? Я просто худел и все, однако не могу сказать, что мое тело кажется мне хоть немного красивым. Потерять лишний килограмм — повод для радости, но к чему я иду? Я не знал, чего добивался, не знал, когда нужно остановиться. Я не собирался худеть до тех пор, пока во мне не останется ни грамма жира. В моей голове существовал некий призрачный образ. Идеальный образ, от которого я был так далек. — Подумай над этим, Антон. Ты, верно, считаешь, что все это игра? Что все это ничем не обернется для тебя? Ты прекрасно сам осознаешь, что не все в порядке, но упорно убеждаешь себя и других в обратном, — мужчина продолжал нависать надо мной и низким голосом произносить слова. Я все так же сидел, не шевелясь, — зачем ты это делаешь? Зачем продолжаешь худеть? , — знал ли я ответ на этот вопрос. Знал, да. Но мне позорно говорить об этом вслух. — Я просто хотел быть красивым… — спустя минуту молчания и взгляда ледяных глаз на меня, я ответил. Он ведь мой доктор, зачем я буду что-то скрывать? Он, пожалуй, первый человек, которому хотелось рассказать. — Это, — он провел рукой по выступающим ребрам, обтянутым футболкой, — некрасиво. Это болезнь, Антон. Ты и без того красивый мальчик, но зачем-то уродуешь себя. Его слова были…неожиданными? Да, пожалуй. Я не слукавлю, если скажу, что меня никто не называл красивым. Мне как-то даже чуждо подобное слово в отношении себя. Я стремился к красоте, не имея представления, как она должна выглядеть в собственном лице. Худоба казалась мне красивой, да. Эти люди всегда такие изящные, утонченные и…аристократичные? Сейчас я худой, но… я не чувствую себя красивым. Это ведь не должно быть так? Как же я запутался. — Тебя нужно лечить, Антон, — доктор отлип от моего стула и подошел к стеллажу, доставая оттуда какие-то папки с бумагами, — взгляни на эти фото, — там были изображены люди. Очень сильно худые люди, буквально скелеты, обтянутые тонкой кожей, я поморщился, рассматривая их, — красиво, как считаешь? , — я отрицательно покачал головой, — ты выглядишь практически так же. Как плевок в лицо. Да, я ожидал услышать это, но сказать, что мне от этого легче — значит солгать. Остатки разума давно призывали меня прекратить этот цирк, но я упорно не слушал свою более мудрую сторону. До этого дня ни один человек не мог повлиять на меня, сколько бы ни старался. Арсений Сергеевич надломил меня за 20 минут. Видимо, правда, высококвалифицированный доктор. — Я буду лечиться, Арсений Сергеевич.

***

Дальше начались изнурительные походы в больницу на обследования. Мне проверили все органы, взяли всевозможные анализы. Все оказалось не так плохо, как могло бы быть, но диагноз «анорексия» все же очернил мою медицинскую карту. Я ни на секунду не стал препираться лечению, как это делают многие, не отрицал того, что болен, отчего доктора даже удивлялись. Анорексики редко бывают такими покладистыми и готовыми лечиться, ведь образы с экранов зачастую трактуют совершенно иную форму поведения. Бунтарство, непослушание и, конечно же, усугубление собственного состояния назло всем. Первое время мне приходилось насильно заталкивать в себя всякие каши и детские пюрешки, ибо организм всячески отказывался принимать пищу. Я давно не ел нормальной еды, только чай и воду, в основном. У меня часто были болевые судороги в желудке, в ванной я стал замечать, что клоками опадают волосы, но все сваливал на стресс от экзаменов и школы. К Арсению Сергеевичу я приходил почти каждый день по его наставлению. Хотя это было странно, потому что обычно такие как я ходят к нему раза 3 в неделю, не больше. Мы очень много разговаривали на отвлеченные темы, не касающиеся моего здоровья. Мужчина задавал несусветное количество вопросов о моих интересах и увлечениях, на кои я всегда охотно отвечал. Взамен же, он рассказал мне многое о своей жизни. Например, что ему 26 лет, и он одинок. В свободное время обожает ходить в музеи и на выставки, очень любит группу «The Prodigy», а также футболки с дурацкими надписями. Арсений Сергеевич казался мне удивительным человеком. У него блестящий ум и харизма. Он настолько многогранен, что я не успеваю различать, когда он Арсений Сергеевич, лечащий врач, который, когда надо, может прикрикнуть или же одним взглядом заставить заткнуться на века. Или же это просто Арсений (в нерабочее время он разрешил себя так называть), который смешно шутит и сам заливается смехом, звучащим как бальзам для ушей.

***

Мое лечение длилось долго и изнурительно. Это кропотливая работа, которая не может выполниться по взмаху волшебной палочки. Через два месяца с начала реабилитации я набрал почти 6 килограмм, что весьма недурно. Арсений все это время был рядом со мной. Мы давно вышли за грань «врач — пациент», став друзьями, проводящими много времени вместе. Хотя...друзьями ли? Слишком часто я стал засматриваться на Арсения вовсе не в дружеском смысле. Он был, правда, красив, и я каждый раз эстетически наслаждался им, ловя себя на мысли, что мне хочется коснуться его родинки на щеке или почувствовать мягкость его тонких губ. Пугало ли меня это? Наверное, нет. Я со своей ориентацией определился давно, но вот как отнесется к такому Арс, я не знал. Мы всегда обходили эти щепетильные темы. Я знал лишь то, что у него было тяжелое расставание год назад, и с тех пор он записался в ряды холостяков.

***

Случилось это накануне Нового года. Мы с Арсом, как всегда, лежали, развалившись у него дома после плотненького обеда. Спустя лечения длиною в 7 месяцев я, наконец, могу есть все, что захочу, не заботясь о набранных килограммах. Кстати, я остался все такой же тощей шпалой, но теперь, хотя бы, не выгляжу как смерть без косы. Я лежал на его коленях, пока он ласково перебирал пряди моих волос, отчего я почти был захвачен цепкими лапами сна, но Арс разорвал установившуюся тишину своим блядским голосом. (Блядским, потому что я каждый раз готов был кончить от этого хриплого глубокого тембра) — Антон? — Чего? — Хочу тебя , — я поперхнулся, вскочив с его ног и уставившись во все глаза на его лицо. Он сидел с таким невозмутимым видом, будто о погоде говорил. — Ч-что? , — голос предательски дрогнул. — Я вот думаю. Ты реально тупой или прикидываешься? Я уже и так к тебе, и эдак, а ты все нос воротишь. Невозможно! — В смысле? Ты о чем вообще? , — я непонимающе выгнул бровь. — Господи… — Арс тяжело вздохнул, потерев глаза, — а то что я уже неделю тебя вожу на свидания, пытаюсь взять за руку и однажды, проводив до дома, уже почти тебя поцеловал, но ты юркнул в подъезд. Я вот прям совсем тебе не нравлюсь? Так ты скажи уже. То сам лезешь обниматься и смотришь своими этими глазищами, чуть ли не раздевая, то, блять, сбегаешь. Я удивленно раскрыл рот и не знал, что сказать. Вспомнив последнюю неделю, реально заметил, что Арс был очень тактильный. То дотронется вскользь, то взгляд бросит лукавый, то еще чего. Но я как-то решил, что придумываю себе. Что мой влюбленный мозг рисует себе это все. — Так я это…думал, что ты просто…ну…как с другом. Ты мне ну…нравишься, вообще-то… — Ну ты дебил, Шастун, — в сердцах воскликнул он и прижался к моим губам своими. Поцелуй вышел тягучий, нежный, трепетный. Этот сукин сын и целовался идеально. Я зарывался рукой в его волосы, а второй цеплялся за футболку на его спине. Он повалил меня на спину, продолжая терзать мои губы, переходя к шее и ключицам, оставляя отметины. Я было потянулся к его штанам, но он шлепнул меня по рукам. — Рано, малыш. Давай не будем опошлять нежный момент, — усмехнулся он, снова целуя меня.