Смычком по гитарным струнам

Пары, как обычно, закончились в четыре. Ещё полчаса ушло на то, чтоб забежать в общагу, схватить с кровати гитару и дождаться полупустой автобус, который с черепашьей скоростью добрых двадцать минут вёз Николая до центра. Хотелось бы и быстрее, конечно, но проехать за 21 рубль с предъявлением студака можно было только в этом тарантасе, на маршрутках и такси только мажоры разъезжают. Ну или те, кто не тратит все имеющиеся деньги на почти просроченные товары по скидке в самом ближайшем однотипном гастрономе, чтоб не помереть от голода, как это было в его случае. А как они с соседом по комнате Фёдором радовались, когда наконец-то накопили наклеек на сковородку из «Магнита», это надо было видеть… Впрочем, это уже не так важно сейчас.        Гоголь был приезжим из соседнего города, потому что там ВУЗы как-то не к чёрту, и денег вполне хватало, чтоб оплачивать свой комер. На остальные радости жизни отец тактично кашлял в кулак и слал его к той самой матери, мол: взрослый уже, иди и зарабатывай сам. После ироничного вопроса о том, почему единственный и горячо любимый родитель не отправил своего единственного и горячо любимого сына на завод сразу после четвёртого класса, отец бросал трубку, Николай задорно смеялся, а затем понимал, что его все ещё никто не берёт на работу, кроме лапшичной на окраине города. И место было бы хорошее, не будь у парня аллергии на бытовую химию. Короче, не очень хотелось умереть в куче порошка и недоваренной лапши. А так он, кажется, просто не нравился окружающим — хотя этому он сам активно способствовал нахальным поведением и жестокими штуками — и работодателям, у которых всегда находились отмазки, из-за которых они не перезванивали, даже если обещали с милой улыбочкой. Нет опыта работы, слишком много шутит, слишком мало шутит, хотя, казалось бы, куда ещё больше? Даже до его гетерохромии один раз докопались. Нет, Николай всё понимал, конечно, но утверждение о том, что «в их ресторане официантам так ходить не положено» уже даже не насмешило, а сильно разозлило, заставив схватить со стола стакан с канцелярией и бросить содержимое в лицо управляющей, которая принимала его на работу. После такого дорога в обслуживающий персонал ему была закрыта, причём не только в этот ресторан, а также и в половину других, будут прокляты эти деловые связи.       Так Гоголь и решил, что по жизни нужно уметь вертеться, словно ты бывалый гимнаст или танцор, в один день взял гитару, с которой всегда таскался по знакомым на пьянки, но редко нормально играл, и без стыда пошёл в подземный переход в центре, где всегда была большая проходимость. Первые месяцы он играл сборные солянки, которые заставляли людей вспоминать какие-то старые мелодии и ненавидеть гитариста-самоучку за то, что теперь весь день они будут пытаться вспоминать ещё и название этой самой песни, а не только её мотив. За это же время, что было очень ожидаемо, успел поругаться с местными «наседками» типичных подземных ларьков, где продавали палёные чехлы на палёные айфоны, чинили обувь, забивали полки ларька-коробки романчиками для домохозяек, так что места для того, чтобы просто зайти и посмотреть ассортимент не оставалось, и, за цены меньше, чем в любом магазине, продавали орехи и сухофрукты. Ох, к «ореховой женщине» Николай питал особое чувство уважения, хотя именно она постоянно спускала на него полицейских, если была особенно не в духе или репертуар не нравился. Гоголь смеялся, матерился, посылал ей ироничные воздушные поцелуи и с гитарой в одной руке, а с сумкой с честно заработанной соткой в другой на всех порах мчал на остановку, запрыгивая в двери автобуса едва ли не на ходу. Он ни о чём не жалел в тот момент и никогда не злился на неё, потому что эта женщина не была по-настоящему мерзкая и злая, как многие, кого он уже встречал в жизни. Вываливаясь из автобуса, парень потянулся, поправил сумку с гитарой за спиной и в своём привычном направлении зашагал к подземке, раздумывая над тем, с чего сегодня стоило начать. Съезжая вниз по поручню и распугивая уходящих людей бессмысленными криками, Николай только внизу почувствовал неладное. Ну во-первых, «ореховая женщина» улыбалась и как-то слишком довольно для своей обычной и столь любимой кислой мины, а во-вторых на весь переход уже и без его присутствия и участия раздавалась музыка. Далеко не гитара, звук был более тягучий, мелодичный, можно было бы даже сказать возвышенный, хотя ничего особенного молодой человек, занимающий место Гоголя во всех смыслах, не играл. Пальцы умело перебирали тугие струны вместе с тем, как другая рука завораживающе-профессионально владела смычком. И сказать, что глядя на все это, Николай офигел и был оскорблен до глубины души — это ничего не сказать.  — Хах, притащился, посмотрите. — поддела его женщина с сухофруктов, продолжая довольно улыбаться и лишь мельком глядеть в сторону новоприбывшего. — А я-то так надеялась, что ты больше не придёшь. Вот посмотри, какой славный мальчишка, не то что ты, абалдуй, дерёшь струны и горло постоянно. Вот где музыка! Николай махнул на неё рукой, на что получил возмущённый вздох и волну негодования с речами о своей невоспитанности, которую он, впрочем, уже не слушал. Стаскивая с плеча гитару, Гоголь в два счета оказался рядом со своим, видимо, конкурентом и обворожительно ему улыбнулся, ещё решая для себя в голове, хочет он его убить прямо тут или лучше «пойти выйти».       Скрипач даже не взглянул в его сторону, продолжая сосредоточенно доигрывать музыку до победного конца, чем только больше раздражал, что неудивительно. Да что этот парень вообще о себе возомнил? Занял его место, считает себя выше всякой челяди, ну да, точно, все они такие эти скрипачи, фортепианщики, которые отходили пять лет в свои музыкальные школы за ручку с родителями и каждый вечер усердно практиковали все домашние задания. Николай стиснул зубы и резко ударил стену ладонью прямо рядом с головой своего «нового знакомого», заставляя наконец-то перестать играть и дёргать смычком туда сюда. Вдоволь насмотревшись на ошарашенное лицо, парень довольно улыбнулся, но отступать не поторопился. Нет уж, тут надо хорошенько так всё перетереть.  — Тю, какие мы необщительные, — начал улюлюкать Гоголь. — ты прямо ранишь моё сердце, парень.  — Николай, я полагаю. Мне про тебя уже сказали, и иметь с тобой дел я не хочу. Отойди, пожалуйста. Такая порядочность в движениях и речи пробила гитариста на волну смеха, но на этот раз вовсе не радостного, а скорее жестокого и нервного, словно он еле держал себя в руках. Конечно, вся эта картина подземного экшена не укрылась от чужих глаз, приковывая к себе внимания и местных продавцов, и зевак, и тех, кто хотел быстро пробежать это тёмное место, изрисованное от и до странными, яркими граффити и забыть о нём. Николай продолжал упираться рукой в стену, тем самым перекрывая новому знакомому пути к отступлению. Тот же в свою очередь продолжал смотреть уверенно и холодно, словно ситуация совсем его не пугала, хотя, если честно, он бы так не сказал.  — Слушай, ты не понял, наверное. Я, — свободной рукой Гоголь указ на себя. — хочу с тобой, — указательный палец ткнулся скрипачу в грудь, заставляя пошатнуться. — поговорить, пока ещё очень дружественно. А ты такой холодный, как айсберг в океане, тебе не идёт.  — Говори, раз уже начал. Хотя никто не просил… — хмыкнул парень, складывая руки на груди, что теперь смотрелось забавно с учетом скрипки и смычка.  — Ты меня выводишь. Просто знай, что это моё место, и тебе лучше свалить со своей пиликолкой. Сигма иронично вскинул бровь, переложил смычок в другую руку, а освободившейся с удивительной силой, о которой по виду совсем не скажешь, оттолкнул от себя нарушителя собственного покоя, заставляя Николая неровно отступить и, шатаясь, не упасть только благодаря противоположной стене, так кстати оказавшейся за спиной. Под хохот местных продавщиц, Гоголь едва удержался на ногах, стараясь подняться по скользкой стене вверх и встать нормально. Вот дела, а стоит-то: новенькие джинсы, глаженая рубашка бледно-розового цвета, волосы длинные так ещё и собраны в аккуратный хвост — ну пай-мальчик просто, не скажешь, что может так надменно-победно улыбаться.       Пока Николай собирался с мыслями и думал, что делать, в подземном переходе снова раздалась музыка. На этот раз это было что-то совершенно непривычное для скрипки. Этот инструмент невольно, даже если они его никогда не слышали до этого, ассоциировался у людей с постановками в театрах, балами и какой-то неясной царственностью, словно играть можно только что-то протяжное и слезливое. Сигма же очень умело ломал стереотипы, сейчас играя что-то из современной, зарубежной музыки, которую все фанаты и не очень привыкли слышать под электрогитару и синтезатор, от чего все происходящее действительно заставляло людей останавливаться, вслушиваться и приятно удивляться. Скрипач все это время не сводил со своего соперника вызывающего взгляда, мол: смотри, я явно справляюсь лучше. И кому из нас тут надо уйти, м? В футляр от скрипки летели металлические десятки и пятерки, за ними уже бумажные и больше номиналом, от чего Николай стиснул зубы.  — Ну смотри, мальчик, не я эту войну начал… — себе под нос бубнил Гоголь, раскладываясь прям на том месте, куда его оттолкнули. Чтоб играть и в глаза смотреть этому гаду. Открытая сумка полетела в ноги, а звук скрипки резко заглушила гитара, на которой Николай пока ничего не играл, но очень кстати проверял струны, мешая музыке оппонента спокойно звучать дальше и достигать ушей проходящих людей. Продавщица с книг тихо фыркнула и снова заперлась у себя, уткнувшись в сканворды, мужчина с ремонта обуви наоборот лишь сильнее высунулся из маленького окошка, а «ореховая женщина» взяла горстку семечек и принялась их щелкать, с интересном наблюдая за исходом битвы. Могла бы воцариться та самая атмосфера дикого запада из фильмов, когда начинается свистящая музыка, экран сужается, и противники достают пистолеты, только вот в реальности было совсем не это. Столкнувшиеся звуки двух инструментов абсолютно не располагали к той невероятной атмосферности и даже хуже — в переходе воцарилась только какофония, заставляющая людей убегать как можно быстрее. Кажется, если этим двоим и бросали деньги, то только за то, чтоб они скорее умолкли, от чего особо много собрать за сегодня не получилось даже у скрипача, который пришёл на место раньше. Удивительное дело вышло в итоге: Сигма профессионально играл, Николай красиво пел и сносно перебирал струны старенькой гитары, но вместе они умудрились распугать всех за полчаса так, что даже голуби останавливались на середине лестницы и топали обратно как можно скорее. Заканчивая играть каждый что-то своё, невольно хотелось подвести неутешительные итоги: денег почти не гроша, недовольный ор всех продавщиц и ненавистные взгляды, помогающие так любезно прожигать друг друга. Хотя, немного, но Гоголь всё-таки был доволен, потому что не дал сопернику безнаказанно пользоваться его любимой подземкой.       Разминая уставшие пальцы, гитарист глядел по сторонам, понимая, что не хватает только перекати-поля, а также то, что сегодня явно работать не получится, ведь всё так или иначе будет заканчиваться очередным столкновением этих, казалось, несовместимых инструментов и их звуков. Это понимал и Сигма, недовольно косясь в сторону Николая и перекладывая заработанные деньги в сумку. Он не сдался, ещё чего, но смысла оставаться тут не было, этот придурок всё равно испортит вообще всё, сколько не старайся. «Он, наверное, во всем такой по жизни», — почему-то подумалось скрипачу, когда он убирал инструмент в футляр. И почему он вообще думает об этом недалёком?  — Ты же понял, м? — донёсся до парня голос, который ещё недавно пел что-то из Цоя. — Чтоб я тебя тут больше не видел.  — Не дождёшься. — бросил ему Сигма, также даруя возможность лицезреть свой красивый средний палец.  — Ай-ай, парень, я же по-хорошему хотел! Единственное, что из дальнейшего хорошо запомнилось Николаю — он на бегу чуть не снёс весь товар «ореховой женщины», за что та начала материть его нещадно и громко. Мысли, как он с молниеносной скоростью убирал гитару в сумку, перекидывал её на плечо и бежал за слишком нахальным скрипачом, обещая ему ноги сломать, были всё ещё слишком быстрыми, чтоб мозг мог здраво и подробно проанализировать. Своими кошками-мышками они сбивали прохожих, Сигма бросал извинения, Гоголь как-то через раз то извинялся, то матерился, но бежать никто не переставал, ибо первый был напуган, а второй зол.       Скрипачу очень не хотелось пробегать остановку, но он понимал, что придётся, если, конечно, не прыгнуть в первую попавшуюся маршрутку, что было бы действенным, но глупым решением, ибо если с подобным зачастить, а что-то подсказывало, что так оно и будет, то никаких денег не напасёшься. Словно услышав его мольбы, всевышний послал на остановку нужный автобус, в который парень просто влетел, дико извиняясь впопыхах перед теми, кого случайно задел у дверей. Хорошо, что не начал благодарить бога, потому что, как оказалось, не за что. Водитель счёл Николая ещё одним опоздавшим и терпеливо дождался и его, только после закрывая двери и отправляясь по маршруту.       Сигма, уже оплативший свой проезд, стоял в задней части салон и обнимал футляр, затравленно глядя в сторону своего новоиспеченного врага и, словно гибели, ожидал того момента, когда он оплатит проезд. В ту минуту в подземке парню правда стало не по себе от разозленного взгляда Николая, потому что в этих глазах разного цвета очевидно читалось, что он вовсе не шутит и собирается разукрасить ему лицо, причём явно не гуашью с помощью кисточек… А дрался скрипач не очень хорошо и, как он полагал, гораздо хуже Гоголя, который выглядел как тот, кто драками живёт. Это было не так, Сигма очень удивится, когда узнает, но сейчас растрепанные волосы с длинной, неряшливой косой, потёртые джинсы и серая футболка с улыбающимися черепушками говорили ему только о том, что разбитого лица не избежать. Так он думал каждую секунду того, пока гитарист продирался сквозь толпу на заднюю площадку. Но, к удивлению, он просто встал напротив, посылая сопернику уничтожительные взгляды. Николай всё-таки не настолько дикий, чтоб драться в автобусе. До первой остановки в жилах кипела злость, на второй внезапно посетила мысль в стиле «куда он, блять, вообще едет». Желая догнать Сигму, Гоголь не смотрел, в какой по номеру транспорт он запрыгивал. Неудобно повытягивав шею и повертев головой, чтоб высмотреть номер, у него так ничего и не вышло, но дорога пока была знакомой, можно было особо не волноваться, а так как на смену раздражению быстро приходила всего лишь пассивная агрессия, он уже не сверлил скрипача взглядом, больше поглядывая на дорогу, в конце концов, месть — блюдо, которое подаётся холодным. Там и Сигма не на долго расслабился, один раз даже обновив что-то в телефон и тихо бормоча себе под нос надежды на то, что Николай выйдет раньше или позже. Но, что очень иронично, им оказалось ой как по пути, настолько, что даже вышли на одной остановке и даже не только потому, что гитарист ещё не остыл. Конечно, Сигма вышел первым и поначалу шёл нервным, спортивным шагом, но затем заметил, что пугающий его всё это время парень с гитарой просто плёлся позади, даже иногда не глядя в его сторону. Сунув руки в карманы и слегка сгорбившись, недовольный Николай выглядел ещё более угрожающим, потому в какой-то момент Сигма не выдержал, резко останавливаясь и оборачиваясь к нему. Руки слегка подрагивали, но ту, которой он не держал футляр, парень некрепко сжал в кулак для большей уверенность.  — Чего ты идёшь за мной?!  — Ну-к не барагозь, — фыркнул Николай, отмахнувшись от него рукой и ещё секунду раздумывая, остановиться ему для разговора или плюнуть на все и пойти дальше. — не буду я тебя бить, ты того не стоишь.  — Но… тогда зачем ты идёшь за мной? — неуверенно уточнил скрипач.  — Много чести, я в общагу иду.  — Угораздило же… — раздалось после внезапного удрученного вздоха.  — Э?  — Я тоже в общагу… Новость, что у них одно место жительства, хвала уже всем богам, что этаж не один, добила обоих. Каждый из них был решительно настроен вернуться в подземку и отвоёвывать своё право на гордое зарабатывания мелочи хотя бы на стаканчик кофе на большой перемене между парами. От того каждый из них прекрасно понимал, что просто так это делать не получится, явно же снова будут мешать друг другу просто из вредности. Почему судьба вообще столкнула их вместе, что за дикая шутка, ей самой теперь за это не стыдно? Настырный Гоголь и вспыльчивый Сигма были вместе настолько термоядерным коктейлем, что четыре следующих дня их желание каким-то волшебным образом переломать друг дургу кости именно игрой на музыкальных инструментах так доставало всё живое вокруг, что даже обычно серьёзные и собранные офисные работяги, отработавшие свой полный рабочий день и желающие скорее оказаться в набитой маршрутке, главное, чтоб она везла домой, пробегали подземный переход, как дети, сдающие на физкультуре бег на скорость. Что уже говорить о людях, которым в переход не особо нужно было? За четыре дня о двух горе-музыкантах хорошая слава расползлась, так что ходить туда без надобности не хотел никто. И действительно, инструменты, звуки которых заведомо должны мешать друг другу, никогда не могут звучать приятно, как бы там не был умел музыкант. И вообще просто поразительно, как остальные работники столько терпели. Конечно, в первый день им было интересно, ведь снова сошлись эти гордые борцы, снова будут брать на слабо. На второй тоже, ведь никто ещё не сдался и бой продолжается. Но вот на третий продавщица книжного уже с трудом делала вид, что звук снаружи совсем не мешает ей читать, обувной мастер то и дело выходил покурить, а «орехова женщина» начала кричать, что ей отпугивают клиентов. В тот день она не вызвала полицию, зато сделала это под шумок в вечер четвертого, чтоб эти бараны на мостике не смогли сбежать и им неповадно было в следующий раз мучить всех своей игрой. Кто бы мог подумать, как в итоге обернётся эта ситуация. Конечно, исход, казалось бы, был очевиден, но Николай сидел в переходе так, что ему очень хорошо был виден один из спусков, а по нему, собственно, и спешили аж три служителя закона. Ну честно, на смех бы пробрало, они же тут такие особо опасные преступники, террористы, не меньше, но хохотать было некогда, иначе точно загребут, ещё и скажут потом, что оказывал противоправные действия по отношению к работнику полиции. Поэтому Николай моментально перестал играть, тут же стараясь уже хоть как-нибудь запихнуть гитару в сумку, дело отработанное. А вот оппонента его явно взял легкий ступор с непривычки убегать от полиции. Нет, Сигму можно понять, он как минимум выглядит, как божий одуванчик, Гоголь не был точно уверен, что этот парень ну полностью свят, у каждого есть свои скелеты в шкафу, но сейчас ситуация была на лицо, и совесть просто не позволял оставить этого несчастного тут. А что с ним в отделе будет, ууу… Гитарист быстро метнулся к Сигме, почти на ходу подхватывая в земли футляр от скрипки и бросая что-то вроде «беги так быстро, словно я опять хочу тебе вдарить». Эта фраза и остальные действия возымели свой эффект, и уже совсем скоро скрипач поравнялся на бегу со своим… странно теперь было называть его противником, врагом или ещё как-нибудь синонимично, Гоголь ведь только что помог ему, хотя у него не было ни единого повода. В этот раз залететь в автобус не получилось, ведь его на остановке просто не было и не предвещалось на горизонте, поэтому им пришлось бежать куда глаза глядят, правда, если честно, половину пути ещё немного ошарашенный всем произошедшим Сигма просто бежал за Николаем. Тот тоже не особо-то продумывал маршрут, но как минимум уже точно знал, что нужно бежать к домам и теряться в лабиринтах спальных районов, а им в итоге повезло даже больше: забежали в какой-то подъезд вместе с мужчиной, под громкий крик Николая о том, что они тут как раз к другу в гости опаздывают и его же надежды на то, что мужчина не живет на пятом этаже, куда он благополучно планировал добежать и скатиться по стене в пол, хотя, к тому моменту уже было всё равно, да и жилец не выглядел как тот, кто будет гнать их отсюда взашей, ему явно было с высокой колокольни.       Тяжело дыша, Гоголь привалился к холодной стене и закрыл глаза, думая только о том, что они оторвались, и он не получит ещё одну запись в личное дело. Двух достаточно, он и так на хреновом счету, не отчисляют, видимо, только потому, что комер. Напротив, дыша также часто, стоял Сигма и пока явно не собирался заводить никакие разговоры и выяснять отношения, гитарист так и вовсе не хотел этим заниматься и отчитываться перед парнем напротив, который ну точно страдал синдромом отличника, судя по очередной выглаженной рубашке. Просто так надо было, по совести, Николай же не совсем мудак, сколько бы обиженных на его действительно грубые шутки так не считали.       Открывая глаза и убирая за уши растрепавшиеся волосы, он глубоко вздохнул и протянул скрипачу законно принадлежащий ему футляр, который тот не сразу забрал. Слишком отвлёкся на то, чтобы восстановить дыхание и осмыслить происходящее.  — Бери давай. — фыркнул Гоголь, встряхнув футляр, где тут же начали бренчать заработанные монетки.  — А? Да, спа…  — И не стой, как статуя, в следующий раз, — перебил гитарист, машинально махнув рукой. — я же могу быть и не таким добрым, как сегодня. Только появившаяся на лице Сигмы полуулыбка тут же угасла, уступая место предвзято закатившимся глазам. Опять начинается! И что этот Николай сам не может определиться со своим настроением и расположением, почему постоянно выходит так, что он, Сигма, мотает свои нервы в большей степени. Он бы обязательно завёл разговор по этому поводу, про эти постоянные маски и то, что подземка достаточно большая, чтоб они спокойно зарабатывали там вдвоём по разным углам, но сказал совершенно не это.  — Я не хочу доводить до «следующего раза». — вкрадчиво сказал скрипач, забирая наконец футляр.  — Не придешь что ли завтра? — Гоголь расплылся в довольной улыбке ещё до того, как услышал ответ. Просто, он его и так уже знал.  — Ещё чего. Думаешь, помог мне, и я сразу уйду в знак моей глубочайшей благодарности?  — Чудесно-чудесно, — Гоголь театрально похлопал в ладоши. — тогда у меня для тебя на завтра предложение от которого ты не можешь отказаться.  — Это ещё почему?  — Потому что именно из-за тебя, мой дорогой, вся ситуация, которая сейчас сложилась, выставляла меня в нелучшем свете перед столькими людьми. Ты только представь: бегу я с футляром, за мной несёшься ты со смычком и скрипкой в руках, а за нами, довершая картину, бегут полицейские. Я выглядел, как вор. — возможно, он хотел ещё что-то сказать, но внезапный смех заменил все эти несказанные слова.  — Что, крыша совсем поехала? — хмыкнул Сигма, ловко на весу убирая инструмент в футляр. Он все ещё ничерта не понимал Гоголя и почти не мог его прочитать, а это раздражало.  — Просто представил, как ты бежишь со скрипкой и смычком, я не могу! — сквозь смех выговорил Николай, после только продолжая смеяться. И этот смех был настолько заразителен, что скрипач невольно тоже представил себе эту картину. Боже мой, как он оказался в столь глупой ситуации, он же учится сюда приезжал, быть примерным студентом на хорошем счету. А теперь бегает с придурковатым гитаристом от ментов. Тут и сам Сигма не сдержал смех. И они ведь ещё и оторвались, неужели это нормальная практика? Когда Гоголь наконец-то успокоился, ему прилетел ещё один закономерный вопрос:  — Так что у тебя за предложение?  — А вот завтра придёшь и узнаешь, всё тебе расскажи. Гитарист потянулся, даже как-то сильно осанился, потом сгорбился и только после этого расслабил плечи, явно всем видом показывая, что разговор окончен, и он собирается уходить. Так бы и произошло, но проходя к Сигме так вплотную, что мог бы задеть плечом, Николай остановился, словно размышляя над чем-то, а затем повернулся к оппоненту и ловко расстегнул ему верхнюю пуговицу рубашки, оставляя в полном недоумении, от чего снова захотелось смеяться. У Сигмы была шедевральная мимика лица.  — А то прям бесит правильность твоя. После этих слов он отсалютовал правой рукой и побежал — не так уж и устал, видимо — вниз по лестнице, оставляя скрипача одного в этом чужом подъезде, наедине с кучей появившихся в голове мыслей, каждая из которых хотела, чтоб её разобрали, как можно подробнее. На следующий день Сигма поймал себя на мысли, что едва может усидеть на парах. И за это он только больше начал злиться на Николая, хотя не думал, что можно ещё больше. Скрипач уже не понимал и не различал, злится он на этого парня, на то, что не понимает его или на себя самого за то, что уже не против встречи. Это было некое неосознанное желание к «приключениям», к возможности растрясти свою рутинную, противно-правильную даже ему самому жизнь, а Гоголь просто мог это устроить. Именно поэтому парень сегодня пулей вылетел с корпуса, забежал только схватить из-под кровати скрипку, а в автобусе мысленно упрашивал водителя ехать быстрее. Он почему-то был уверен, что его оппонент уже ждет там, хотя тот гораздо чаще приходил позже, видимо, пар было больше или они стояли не с первой.       Но Сигма сегодня было особо проницателен и мог бы даже проиграть в гадалку, ведь гитарист действительно уже ждал его около лестнице в подземку. Со стороны это выглядело даже мило: неуёмный Гоголь то перевешивался через перила, то ходил в разные стороны. Лишь иногда он останавливался подальше от лестницы и обновлял что-то в телефоне. Ожидание его явно тяготело, и Сигма невольно сменил свой быстрый шаг на прогулочный. Нет уж, пусть ждёт и тухнет тут от скуки за то, что так трепал ему нервы эти два дня. Парня вообще удивило, как это Николай не ринулся ему навстречу, когда наконец-то заметил, это было бы в его духе. Но в этот раз он предпочёл скорее дождаться и выразить всё свое недовольство мимикой лица, чем задолбать скрипача уже с середины пути.  — А ты ещё медленнее идти не мог? — фыркнул Николай, с изумлением и довольством замечая две расстёгнутые пуговицы на рубашке Сигмы. Ой, кажется, он испортил пай-мальчика. Как же приятно!  — Да надеялся, что мне и этого хватит, чтоб ты тут от скуки помер. — ответил Сигма, невольно усмехнувшись. Он впервые говорил это с ненастоящей раздражённостью.  — Ой-ой, — покривлялся в ответ Гоголь, после поправляя в очередной раз сползший ремень от сумки с гитарой. — давай-ка ближе к делу, пока от этой напускной предвзятости в глаза мы не потеряли тебя. Ты же понимаешь, что если мы продолжим, то нас если не менты загребут, то здешние уважаемые люди убьют. — получив кивок, он довольно продолжил. — Поэтому мы сегодня с тобой садимся по разным сторонам этого подземного ринга и играем в половину громкости. Так до семи часов, а там мы посмотрим, кто сколько денег собрал. Идёт? На протянутую для заключения спора руку Сигма только изумлённо смотрел, не веря, что у них с этим человеком могли быть одинаковые мысли, да и вообще не веря в то, что гитарист может быть серьёзен больше, чем три минуты в день. Да, скрипач всё же больше склонялся к миру и тому, что на всех места хватит, но Гоголь, как минимум, решил не бездумно вытурить его отсюда. Поэтому оставалось лишь протянуть руку в ответ и только немо кивнуть на это предложение. Гоголь разбил договор, щелкнул пальцами перед чужими глазами и, как привык, поехал по поручням вниз в предвкушении этого музыкального поединка. Скрипачу же оставалось только поспешить следом, быстро перебирая ногами по ступенькам и занимая свое привычное место, только на этот раз без Николая, маячащего перед лицом и то и дело старающегося петь громче. На этот раз он прошёл дальше и уже раскладывался как ни в чём не бывало, словно сейчас нет никакого спора и его, Сигмы, только привычный день на этой импровизированной работе. Он обворожительно улыбнулся «ореховой женщине», забавно поднимая руки на уровне груди и всё повторяя извинения вперемешку с обещаниями о том, что теперь всё будет по другому, никакой больше какофонии звуков, тихо и прилично. Говорил будто бы за двоих, но на Сигму даже не смотрел, лишь довольно кивал вслед недовольной женщине. А на последующее зрелище скрипач и вовсе засмотрелся, удивляясь самому себе, потому что Николай выглядел так просто и сосредоточенно в отличии о тех дней, когда они стояли напротив и не меньше времени, чем игре, уделяли подколам, едким взглядам и прочим прелестям пассивно-агрессивного соперничества. В этот раз он реально занимался своим любимым делом, задевая пальцами струны гораздо мягче и погружаясь в ту музыку, которую играет. Спокойные черты лица, заметное удовольствие в глазах в те моменты, когда они не были прикрыты и странно-завораживающие движения губ во время того, как гитарист начал петь, в этот раз уже не стараясь перекричать всех на свете или хотя бы своего соперника — всё это по праву привлекало взгляд, так что Сигма мог не волноваться, что он такой один. Николай в конце концов был симпатичным человеком, так что дело, которое давалось ему очень хорошо, только красило его. Но от этих жутких футболок скрипач бы избавился. Отгоняя прочь подобные странные мысли, он быстро взял себя в руки и тоже начала готовиться к игре, очень кстати вспоминая про спор. Собирая в хвост волосы, парень задумался, так же ли он приятен глазу со стороны за своей работой. Вопрос, конечно, остался без ответа, но начать композицию совсем не помешал.       Музыка всё ещё лилась разрозненно, но в этот раз слушать её было уже терпимо. Местные продавцы и вовсе только хмыкали, не говоря толком ничего «за» и «против», видимо решив, что теперь музыканты уже сами разберутся, и это кончится мирным и честным путём уже сегодня. Так думали и сами студенты, краем глаза подмечая, как проходящие люди бросают монетки или аккуратно подкладывают бумажные деньги под несколько десяток, чтоб не улетело. У них, к слову, не получилось закончить ровно в семь — никто не хотел прерывать игру на середине — но задетые минуты уже никто не брал в расчёт, не так уж много их было. Допевая песню и получая рубль от какого-то маленького мальчишки, Гоголь глубоко вздохнул, кивнул Сигме и принялся считать заработанное. Буквально через пару секунд тем же занялся скрипач, и в переходе повисла иллюзорная тишина, от которой, если честно, уже все отвыкли. Последний рубль сделал красивое число заработанных денег триста тридцать не очень красивым, но было бы здорово, если бы он один в итоге дал перевес на его сторону. Усмехаясь подобному исходу событий, Гоголь убрал деньги и, собрав вещи, направился прямо к Сигме.  — Триста один. Триста двадцать один. Триста тридцать один. — заканчивая считать, произнёс слегка уставший скрипач.  — Чего? Быть не может, ну-ка дай-ка я сам посчитаю! — воскликнул гитарист, не желающий верить в такие идиотские и издевательские совпадения. А поверить очень даже стоило, ведь его оппонент нигде не просчитался, что заставило Николая мысленно воззвать к судьбе и спросить, за что она лишает его последнего «места работы». Точнее, забирает звание полного монополиста, но это угнетало не меньше, ведь, например, все эти деньги сегодня могли достаться только ему, а это между прочим очень много чая и булочек с сосиской в университетской столовой!  — Кажется, сами звёзды велят нам делить эту подземку. — ободряюще сказал Сигма, рассовывая по карманам возвращённое заработанное.  — Тоже мне астролог. Луна в Козероге, Рыбы в Скорпионе, — недовольно хмыкнул гитарист, которого ничья не устраивала. — Ладно, завтра таких совпадений не будет.  — Да, потому что у меня завтра пары до вечера. Так что, если тебе так не имеется, представь, что меня нет. Но не обольщайся.  — Не, без тебя уже не интересно будет. — быстро ответил Гоголь, не сразу анализируя свои слова. Просто захотелось сказать эту чистую, но немного бьющую по гордости правду. Наверное, в тот момент, когда Николай развернулся на пятках, молча отсалютовал, как он это обычно делал и побрел к остановке, а Сигма лишь улыбнулся в кулак, приятно радуясь тому, что ему всё-таки удалось расколоть этого парня до его истинного обличия, началась новая стадия их странных взаимоотношений. Каждый, расходясь в этот вечера, понял, что череда прошедших дней стала одним из ярчайших воспоминаний жизни. Для Сигмы потому, что до этого в его компании не было таких безбашенных людей, как Гоголь, для Николая просто странно было иметь под боком человека, который терпел его так долго и который при этом совсем-совсем не являлся Фёдором Достоевским. Сигма калил его нервы, злил и не сдавался сам, что кроме ожидаемого раздражения вызывало невероятный азарт и некий душевный подъем, будто импульсы тока по телу. Как говорится, в малых дозах и мышьяк полезен. И это странное эмоциональное недомогание обоих, их одиночество в толпе, с которым ничего не делаешь, потому что не мешает, но иногда вспоминаешь со странным привкусом горечи, позволили так быстро привязаться друг к другу. Как и в каком виде уже не имело значение, главное не прерывать это общение, и пусть Судьба подавиться итогом, если она так усердно планировала подшутить и посмеяться.       Сначала пусть откроет рот от того, что к следующей встрече Николай дал Сигме пять, потом пусть полностью осознает, что даже после проигрыша на следующую встречу, гитарист всё равно пришел, нахально улыбаясь и утверждая, что без него тут все зачахнут и вообще скучают и любят его тут непомерно, а скрипач лишь улыбнулся и послал его, совершенно не желая ухода Гоголя на самом деле, ну и в довершении пусть захлебнётся тем, как гармонично эти двое начали уживаться на одном поле работы. Они все ещё не играли вместе, но весьма задорно подначивали друг друга, бросая вызовы и ставя на кон пол суммы заработанных денег. Что-то вроде: «Эй, скрипач, а слабо тебе сыграть вот это?». За этим проходили недели взлётов и падений, потому что не для кого не секрет, что не всегда сходу получается сыграть на гитаре то, что для неё совсем не предназначено. Или петь и одновременно с этим водить смычком по струнам, к чему Сигма совсем не привык. Пел сносно, но по виду было ясно, что совершенно не планировал когда-то в жизни подключать к своей игре ещё и голос. И оба студента искренне радовались этому досугу, как малые дети, а то, что в итоге к вечеру они ещё и деньги получали только подтверждало абсолютную правильность всего происходящего. Казалось, даже бессмысленные граффити играли новыми красками и были не такими бесполезными в этом самом обыкновенном подземном переходе с горе-музыкантами, орехами и книгами. Окончательный выстрел в голову Судьбе-злодейке парни сделали в один из вечеров, когда ехали домой позже обычно и по-царски могли позволить себе до нужной остановки добираться сидя. Тогда ещё с самого утра уставший на парах Гоголь без просу уснул у Сигмы на плече, дав повод скрипачу поступить совершенно бессовестно и сделать пару фоток. Это все на тот случай, если Николай опять будет чем-то недоволен и его нужно будет чем-то позлить. Им было невероятно просто и хорошо вместе. Да, своеобразные отношения, но кто вообще стремится к тем самым привычным и нормальным? Уж точно не эти два студента, хотя Сигма часто давал слабину, невольно начиная проявлять заботу. Просто иногда Гоголь был настолько беспечен, что просто не получилось не волноваться и не вытягивать его из-под машин с переход. Николай просто тоже был «окрылен», а у него это выражалось как раз в ситуации с машинами, дверными косяками и всем тем, с чем можно по чистой случайности столкнуться. Во многом именно из-за этого Сигма начал ждать Николая на остановке, если у того было больше пар и приходил он позже. Последняя капля в неоднозначности их отношений, как показалось. Но смотреть на веселое лицо гитариста всю дорогу и слушать его порой слишком провальные шутки было не такой уж и плохой альтернативной тихой поездке среди уставших и недовольных людей.       Сегодня Гоголь мчал к автобусу уж сильно воодушевленным, и у скрипача было только два варианта на этот счет: Николай закрыл какие-нибудь свои долги от учебы до денег, либо же он что-то придумал. Второе было страшно в своем представлении, но столь очевидно, что Сигма устало выдохнул раньше, чем Гоголь успел рот раскрыть.  — Да ладно тебе, — фыркнул гитарист, несерьёзно насупившись. — мы же не так долго общаемся, чтоб ты считал каждую мою идею чем-то страшным.  — Мне этого месяца хватило за глаза, Николай. — клятвенно заверил скрипач, кладя руку на сердце. Да, он стал перенимать эти «театральные» замашки Гоголя. Тот лишь удовлетворительно засмеялся, наконец предлагая свою идею: — В общем, выходим за остановку до нашей и оттуда бежим до перехода. Кто приходит вторым, отдает потом половину заработанных денег.  — Ты решил сделать пробежки незаменимым атрибутом нашего общения? — сразу поинтересовался Сигма, не разделяющий этот душевный подъем. Ему физры два дня в неделю за глаза хватает, уж поверьте, не говоря уже о том, как часто они с Гоголем бегают по самым разным причинам. — Фи, какой ты скучный. На этих словах они уже заходили в свой автобус. Две остановки Сигма был непреклонен абсолютно. Ему не хотелось бежать, делить свои деньги, тем более, в обратном случае, брать половину Николая только из-за пробежки, это было несправедливо в отличие от их музыкальных споров уже на месте. Что за ребячество, ну правда? Ещё две остановки они проехали в полном молчании, но Гоголь уже победно улыбался, что злило. Да скрипача не получится так просто взять на слабо! Он сам был в этом полностью уверен ровно до того момента, пока спокойно не вышел за остановку до нужной вместе с этим счастливым оболтусом. Да, к концу пути Сигма понял, что и от такой глупой идеи он уже не может отказаться. Казалось, просто сам факт того, что он до сих пор общается с Николаем — это уже самый бредовый бред, и это ничего не перекроет. Так что, к подземке он рванул весело и быстро, под возмущенные крики гитариста о том, что это фальстарт. Они мчались по узкому тротуару, с трудом огибая прохожих и ловя вслед не самые лестные комментарии о себе. Сигма поймал себя на мысли, что он будто снова в том дне их первой встречи, только события обыграны гораздо более оптимистично. И это здорово, что они как-то случайно исправили ту злость и недопонимание первого впечатления.       К сожалению, не долго музыка играла для этих двоих сегодня. Они поравнялись во время бега, Николай даже выбился в лидеры, но до подземки всё равно добежали вместе под задорный смех на последнем издыхании. Кто же знал, что там их будет ожидать сюрприз в виде служителей порядка? Просто «ореховая женщина» была с самого утра в скверном расположении духа, и одна мысль о предстоящем шуме от музыкантов злила её. Николаю, когда тот играл здесь ещё один, она тоже делала такие подлянки, вызывая полицейских раньше его прихода и клятвенно заверяя, что это не ложный вызов. Иногда работало, иногда нет. Но именно сегодня оказался тот случай, когда всё естество против двух голодных, неприкаянных студентов. Сигма ещё успел затормозить, а вот Гоголь очень эффектно вписался в крепкого полицейского, из-за чего даже не сразу понял, что они влипли. Может, парни смогли бы убежать и в этот раз, если бы не выдохлись настолько, что уже сейчас дышали через боль. Ох, как же неудачно Николая посещают рандомные идеи.  — Вот эти! Каждый день нарушают общественный покой! Посадите их в обезьянник! — возмущалась продавщица, скверно смотрящая на сникшего скрипача и разозленного гитариста.  — Разберёмся, гражданка, успокойтесь уже. Этого так мы вообще, как родного, уже знаем, да, Коленька? — усмехнулся страж порядка, хватая вышеупомянутого за шкирку, чтоб не сбежал в очередной раз.  — Аглая Петровна, вот чо вы так в крысу-то? — возмутился Гоголь, пытаясь вырваться из чужой хватки. Ишь что себе позволяют. — Да пойду я с вами. А вот он не виноват ни в чем, козлами не будьте. «Ореховая женщина» только довольно улыбнулась, тут же отворачиваясь, словно её ни о чём не спрашивали и теперь это вообще не её дело, а полиция только укоризненно взглянула на парня, только что называвшего их козлами и в отдел повела всё-таки обоих. Замечая, как его оппонент теряется от всей этой ситуации, Гоголь сразу, когда смог, крепко обнял Сигму за плечи и весело ему улыбнулся, утверждая, что он всё разрулит. В конце концов, они тут никого не убили! Скрипача, если честно, это совсем не успокаивало, ведь он привык как-никак, а избегать таких ситуаций, даже если приходилось убегать и прятаться. А теперь записи в личное дело, вылет с бюджета… В голову лезли только плохие мысли, и парень просто позволял обнимать себя за плечи, по инерции кивая словам Николая, словно правда вникал в них.       Гоголь пытался сказать, что скрипач зря унывает, но самовнушение у Сигмы было явно сильнее всего на свете, что немного удручало и оскорбляло Николая. Он-то думал, может кого угодно заговорить и отвлечь, а тут нет, исключение из правил с растрёпанными волосами и испуганным лицом. Может оно и хорошо, что Сигма поволновался за них двоих, потому что уже в отделении, Гоголь правда старался разрулить всё, как он мог, а стоит сказать, что если хотел, мог он просто замечательно, внезапно вспоминая и конституцию, и то, что он тут уже частый гость и «давайте по-мирному» и всё, что под ситуацию подходило, лишь бы выйти с минимальным ущербом. Сегодня у него получилось отмазать Сигму и этого за глаза хватило для полного счастья. Всё просто: в этот день они, по факту, ничего противозаконного не сделали, пару жалоб в отделе лежало только на Николая — дождались свого часа — и гитарист ещё очень правдоподобного говорил, что он вообще зачинщик всего этого балагана, его друг — невинная жертва обстоятельств, не знал, с кем связался и прочий бред, только бы ему сказали «да замолчи ты уже!», а Сигме отдали документы и отправили на все четыре стороны. Скрипач тоже бы вставил свои пять копеек и обязательно разделил обвинение, но Гоголь ему и умоляющими взглядами, и кулаками, и вечным перебиванием наказывал молчать в тряпочку и не делать глупостей. Самый самоотверженный нашелся, ага, как же. Надо сказать, гитарист был очень удивлён, когда нашел своего собрата по несчастью на крыльце отдела спустя все эти долгие три часа, которые ему читали нотации, указывали на закон, составляли дело о нарушение общественного порядка и клятвенно заверяли, что ещё один звонок в деканат вуза, и «поигрульки на гитарке» станут для него вообще единственным будущим. Третий раз, а все одно и тоже.  — Ты чего тут делаешь, птаха моя невольная? — усмехнулся Николай, глядя на подбегающего к нему Сигму.  — Все хорошо? Штраф выписали? Чем пригрозили? — сразу же заваливая вопросами ответил скрипач, игнорируя тот, который задали ему.  — А ты, я вижу, тут все три часа активно гуглил административки и собирался за мной в Сибирь? Я тронут, моя же ты жена декабриста. — на очередные шутки он получил только крепкий удар в плечо и едва заметную обиду в глазах. Надо же, так сильно волновался? С ума сойти. Николай пораскинул мозгами и решил кое-что проверить, снова обнимая Сигму за плечи. Руку тот не скинул, но и не сказал ничего толкового, просто продолжая идти рядом, всё дальше и дальше уходя от злополучного отдела. Долго в этот раз не молчали, Николай сжалился и начал рассказывать, как его там мурыжили и что теперь ему всё также ничего не будет (он очень надеялся, что его поймут и простят, не дебоши же он устраивает). Закончил только подметив облегчённые расслабленные вздохи, и сам невольно шумно выдохнул.  — Вроде не должны, но тебя если завтра вызовут разбираться где-нибудь между пар, то вали всё на меня. Это дело проверенное. Когда скрипач повернулся к нему с возмущенным лицом, явно уже собираясь начать целую тираду о том, что наказание должно быть поделено поровну, он не собирается так делать и всё к этому прилагающиеся, Гоголь легко чмокнул его в слегка приоткрытые губы. Их шествие резко остановилось о того, что Сигма замер, отвернул голову и вовсе попытался отпрянуть от гитариста. Он вообще растерял все свои слова и мысли из-за этого действия Николая, потому что если это была шутка, то она переходила все возможные границы и была издевательской, а если рассматривать противоположный вариант развития событий, то просто не верилось. Не поворачивая головы, он услышал тяжелый вздох и почувствовал, как его ближе притягивают к себе, хотя расстояние теперь казалось и так минимальным.  — Я тоже, аж десять раз ещё с того момента, как залипаю на тебя во время игры. А теперь пойдём в общагу уже, я дико устал!  — Николай, я тебя ненавижу. — уткнувшись куда-то в чужое плечо, вкрадчиво сказал смущенный Сигма.  — Может уже будешь звать меня Коленькой или типа того, хах? Кстати, я тут подумал, что нам нужно написать что-нибудь общее под наши инструменты...