И все умолкли голоса

В темноте и уютной замкнутости гостиничного номера так легко забыть о существовании внешнего мира. Гончаренко никогда не думал, что ему будет этого хотеться — но вот он сидит на кровати, смотрит на выглядывающий над краем одеяла покат чужого плеча и короткие, светлые волосы на чужом затылке и думает, что да, очень. Или, может, он хочет, чтобы наоборот существовало только то, что есть там при свете дня и на глазах других людей. Тогда бы он никогда и не узнал, каково это — получить любовь двадцатилетнего парня и не суметь от нее отказаться. Было бы гораздо, мать его, проще. Погруженный в свои мысли, он не замечает шевеление рядом с собой и оборачивается только, когда хриплый голос раздается в тишине. — Ты не спишь. Ваня садится, моргает сонно и, кажется, пытается навскидку понять, какой сейчас час. Потом косится хмуро и недоуменно, сводя светлые брови и морща нос. Виктор смотрит на его голые плечи, тени мышц на ребрах и складочки живота, встрепанные волосы и знакомое до каждой черточки лицо и думает, как же его, блять, так угораздило. — Волнуюсь перед игрой, — говорит он как можно ровнее, — Спи, ты мне нужен завтра полный сил. Внутреннее чутье подсказывает, что Ваня не покупается на его слова ни на секунду. Он только хмурится еще сильнее, просыпаясь окончательно. Его пальцы мнут простынь, когда он спрашивает с очевидным напряжением в голосе: — Вы ведь снова это делаете, да? Перешёл на «вы», горько думает Гончаренко, значит точно понял. В груди тяжелеет. — Я не понимаю, о чем ты, Вань. Ложись спать. Ваня закусывает губу. И сразу начинает казаться младше, только его голос звучит совсем не по-детски серьезно. — Накручиваете себя, — он делает паузу, — И жалеете. — Не говори ерунды, — Гончаренко отрезает быстрее, чем успевает сообразить. Они никогда прямо не говорили об этом — о том, жалеют ли, что так всё сложилось. Ваня не жалел ни секунды — это было понятно и по упрямому взгляду, и по тому, как он безоглядно и слепо тянулся навстречу. Собственные чувства Гончаренко все это время старательно прятал как можно глубже. Ваня наконец перестает терзать простынь и обхватывает плечи руками. До странности уязвимый жест, который ему так не характерен. — Я же знаю… Он отворачивается, пряча взгляд. В мутном фонарном свете Гончаренко видит на его шее темноватый след от подушки. А может и не от подушки — а может это он сам оставил эту метку, когда пару часов назад целовал доверчиво подставленную шею, ощущая, как судорожно вплетаются в волосы чужие пальцы. Виктор отгоняет невольно набежавшие воспоминания. — Ну что ты знаешь, Вань? Получается устало и как-то обреченно, а Ваня отзеркаливает ему этот тон почти идеально. — Что вы хотели бы, чтобы ничего этого не было. Между нами. — Вань… — слова умирают на языке. Он не собирается врать Ване, особенно о таком. И он крутит на пальце золотую полоску кольца, не глядя на парня, потому что так всегда было проще набраться решимости. — Ну поставь себя на моё место. Уставившись на собственные руки, он пропускает момент, когда Ваня начинает двигаться, и вздрагивает, когда он вдруг утыкается горячим лбом Гончаренко в плечо, обхватывая руками неловко и судорожно. Одеяло сползает вниз, когда он подтягивает колени ближе. Виктор беспомощно смотрит на его светлую макушку, и край щеки, и юное, теплое тело, которое вдруг прижимается к нему — так настойчиво и в то же время так беззащитно — и… — На твоем месте, — горячий шепот в плечо, губы касаются кожи, а чужие пальцы стискивают бок почти до боли, — я бы и близко меня к себе не подпустил. Эти слова окончательно выбивают из-под мужчины какую-то точку опоры, которая еще помогала вести этот разговор. В груди что-то сжимается больно-больно — такое чувство, будто Обляков все-таки стал причиной его инфаркта, как Виктор всегда опасался — и его передергивает лихорадочной, болезненной дрожью по всему телу. Неужели он правда думал, что Ваня не понимает? Не понимает всю патовость их ситуации, всё отчаяние и всю серьезность их положения? Он говорил себе, что Ваня поступает жестоко с ним, но никогда не задумывался, что сам поступает с ним точно так же. Виктор ерошит мягкие волосы, а потом обхватывает его лицо и тянет на себя, чтобы заглянуть в глаза — родные, яркие, а сейчас еще и подозрительно блестящие. Это можно было бы списать на фонарные блики из окна, но он слишком хорошо знает все Ванины эмоции — считывает их каждую неделю, стоя у края бровки. Он знает этот залом бровей, и этот сморщенный нос, и эти искусанные губы. Да и в любом случае мокрые ресницы не дадут обмануться. — Ваня. Хороший мой, — он гладит большими пальцами скулы (раньше их не было так заметно, ну надо же), наклоняется, чтобы коснуться губами совсем поверхностно, несмотря на то, что Обляков немедленно пытается потянуться следом, — Прости меня, дурака старого. Он чувствует, как Ваня судорожно сглатывает. Он видит, как Ваня жмурится, пытаясь поймать ртом поцелуи. Мокрые, мокрые ресницы… Поздравляю тебя, Виктор Михайлович, думает он, ты распоследний мудак. Он снова прижимается, на это раз сильнее, к Ваниным еще теплым и непослушным со сна губам, целует глубоко, позволяя тому распахнуть рот, а их языкам соприкоснуться. Пытается хоть так показать то, на что не хватает слов. Ваня плывет моментально, обмякает в его руках и тянется навстречу послушно, как побег к солнцу. Его пальцы цепляют ворот футболки, дергают требовательно на себя. Еле слышный низкий стон теряется где-то между их губами. Виктор сам не понимает, как они оказываются в горизонтальном положении — но Ванино тело под ним, ладное и податливое, ощущается так знакомо, как и послушно разведенные бедра, и его теплые ладони на животе, и темная впадинка между ключицами. — Вань… Завтра игра, тебе нужно поспать, — бормочет Виктор в чужую щеку и тут же сам целует под скулой понимая, что слова эти все равно не будут услышаны. Он и сам им сейчас не готов следовать — в мешанине собственных чувств отчетливой нотой различимо лишь желание быть сейчас с Ваней. Целовать его и отвечать ему. Не накручивать себя. И не жалеть. Внешний мир подождет.