(Не)Беззаботная юность

Джисон уверен, что его хены что-то от него скрывают. Но ему не особо интересно на данный момент, а потому он их не допытывает. Интуиция подсказывает, что их секрет ему не понравится. Но он пытается не зацикливаться на этом, просто пожимает плечами на их нервные гляделки и говорит, что отправляется прогуляться и подышать свежим воздухом. Однако из вредности Джисон не рассказывает Чану, что красивая нуна, Мияваки Сакура, находится сейчас в США. (Может быть, вечером он вскользь об этом расскажет и полюбуется красными ушами Чана). В этот раз он отправляется в одиночную прогулку, пока Сана устраивает Сакуре знакомство с остальными своими друзьями. Хан только надеется, что сегодня ему не придется тащить пьяную тушу своей подруги до ее квартиры. Все же в дружбе с ней есть и свои минусы. Но он не то, чтобы жалуется. Ему нравятся его знакомые в этом городе, нравится, что они не знают того, что знают его корейские друзья. Джисону не надо притворяться вечно энергичной и веселой личностью, не надо быть лампочкой настроения целой группы людей. Джисон может быть просто Питером и не переживать о чем-то. Он правда исцеляется, и в глубине души надеется, что в ближайшем будущем ничего не потревожит его покой. В конце концов, ему надо подготовиться к приезду в Сеул на Новый год (иметь дело с обиженным Ян Чонином никому не хочется). Джисон резко останавливается, вырываясь из своих мыслей, когда понимает, куда именно ноги его привели. Тот же самый мост, что и несколько месяцев назад. Ничего не изменилось с того самого момента, кроме него. Он касается слегка дрожащей рукой перил и громко выдыхает. Еще болит, совсем немного, но болит. Прошло все же недостаточно времени, чтобы отпустило. Но он старается изо всех сил обезопасить свое сердце, выкинуть из него всех ненужных людей, занимающих чужое место. (Место того, кто будет ценить его и его чувства, кто не разобьет его сердце). Он дает себе обещание, что в этот раз все будет иначе. Никакой мост, никакие воспоминания не смогут заставить его откинуть весь тот прогресс, что он проделал до тех пор. Вот только есть кое-что еще. Джисон, когда слышит свое имя (корейское, не привычное английское Питер), замирает. Это даже не «Джисон» или «Хан», это проклятое «Сони». Знакомое. Нежное. Желанное. Отчаянное. Джисон не хочет поворачиваться, вцепляется в перила до побелевших пальцев рук, он знает заранее все. Предугадывать с вероятностью в девяносто девять процентов умеет (ошибся лишь однажды на идиотский один процент, позволил себе надеяться, и где он теперь). Но голос сзади манит, а он слаб до сих пор. Внутри него что-то еще не до конца издохшее стучит и колотит, а в голове набатом стучит только одно «хенджинхенджинхенджин» и так до бесконечности. Ему бы зажмуриться, представить, что это просто сон. Ведь Хенджин в Корее, за несколько тысяч километров от него. Но Хенджин настоящий. Стоит на расстоянии примерно десяти шагов от него. Хан надеялся, что они не встретятся, у него ведь так удачно получалось с ним не видеться. На расстоянии десяти шагов от него Хенджин. И это все еще слишком далеко. Джисону хочется смеяться. Они снова на том же мосту, как и в том треклятом феврале. Только ролями поменялись. Однако. Джисон просить ни о чем не будет. Разве, что только отпустить уже.